Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина

— Смысл есть, — шепчет он мне в волосы. — Я тоже забыл о нём за три сотни лет скорби моего народа. Ты вошла в нашу «гробницу» и напомнила нам. — Его объятия становятся крепче. — Смысл всегда был в этом. Нам просто нужно было дожить до того момента, когда нам об этом скажут.

Я засыпаю, глядя на звёзды в иллюминаторе корабля, который когда-то считала заброшенным, в объятиях монстра, от которого галактика учила меня бежать, — и никогда в жизни я не чувствовала себя в такой полной, опасной и незыблемой безопасности.

Глава 40

Сарен

Мы покидаем мёртвую зону так, как покидают могилу, за которой наконец закончили ухаживать: медленно, не оглядываясь и с большей лёгкостью, чем когда пришли.

«Пустой удел» теперь несёт в себе гораздо больше, чем то, с чем он сюда приковылял. Он несёт архив, полный подробностей об уничтоженном мире, который теперь скопирован сотни раз и разослан по всем кланам и станциям, готовым его принять. Он везёт освобождённых и спасённых, наёмников и пленников, большинство из которых решили остаться, потому что, как оказалось, от клана, который только что вытащил тебя из тьмы, не так-то просто уйти. На стенах корабля появляются новые имена, и впервые после трёхсот лет тишины в нём живёт ожидание имён тех, кому ещё предстоит родиться.

А ещё он несёт последствия той трансляции, которые настигают нас так же, как настигает свет — внезапно и отовсюду. Мы едва выходим из зоны, как каналы дальней связи заполняются сигналами, и совсем не теми, к которым мы привыкли. Кланы Жнецов. Десятки их, разбросанных по Пустошам, половину из которых я считал вымершими, — и все они вызывают нас на одной частоте, все они услышали те самые четыре секунды правды, которые могли умереть на Армстронге вместе с девушкой, которую я мог никогда не встретить.

— Это правда? — спрашивают они один за другим на древнем языке голосами, надломленными от того же горя, которое я так долго нёс в одиночку. — Нас оклеветали? Нас любили до того, как начали бояться?

Я отвечаю каждому из них лично.

— Это правда, — уверяю я их. — Приходите и прочтите сами. Приносите имена своих мёртвых. У нас есть стены.

Первым к нам подходит грузовой транспорт, ещё более древний, чем «Пустой удел», с корпусом, иссечённым до голого металла. Его экипаж — тридцать Жнецов, которые всю жизнь верили, что они — последние представители постыдного вида. Их капитан старше Ваши: его рога стёрты почти до основания, и когда наши корпуса наконец соприкасаются и шлюз открывается, он переступает порог и замирает перед длинным трюмом — перед резными стенами, горящей чашей, живыми и мёртвыми, чьи имена стоят рядом. Этот древний седой Жнец, который наверняка убил больше людей, чем я, стоит в моём дверном проёме и рыдает, как ребёнок, вернувшийся домой, как ребёнок, переставший мечтать об этом ещё до моего рождения.

— Мы думали, что остались одни, — произносит он, когда обретает дар речи. — Все мы. Каждый клан во тьме, каждый был уверен, что он последний. Мы оплакивали себя до полного истощения, потому что не осталось никого, кто мог бы оплакать нас по-настоящему. — Он прижимает дрожащую ладонь к стене мёртвых, так, как Ваша учила Алтею, как того всегда требовал обряд. — Вы заявили всей галактике, что нас любили до того, как начали бояться. — Он смотрит на меня, а затем на женщину-человека рядом со мной, которая начала всё это, просто поднявшись по грузовому трапу, чтобы сбежать. — Вы понимаете, что это значит для народа, который забыл об этом? Вы не просто транслировали запись, капитан. Вы транслировали причину, по которой корабли разворачиваются обратно.

Алтея находит меня на мостике в самый разгар этого хаоса: Кэйлис уже превращает разрушенный трюм в зал архива, а Элсин открыто плачет над тем, что пытался сохранить по крупицам всю свою угасающую жизнь и что возвращается к нему целым и раздаётся дальше, сразу на сотни кораблей.

— Ты понимаешь, что ты начал? — спрашивает Тея, прислонившись к моему плечу и глядя, как растёт список выходящих на связь. — Это не просто экипаж выходит на связь. Это целый народ. Ты транслировал правду, и теперь целый разрозненный вид впервые за триста лет разворачивается, чтобы посмотреть друг на друга.

— Это начал не я, — я обнимаю её на глазах у всего мостика — так, как уже давно перестал бояться делать. — Это сделала ты. Ты поднялась по грузовому трапу, чтобы сбежать всего на один прыжок, и подарила умирающему народу причину жить, карту пути домой и капитана, который забыл, что ему позволено быть просто человеком. — Я смотрю на растущий список живых. — Всю жизнь я верил, что самое доброе, что я могу сделать для своего народа, — это научить его достойно завершать. Ты научила меня более важному. Ты научила начинать.

Тея смеётся — тем коротким, удивлённым смешком, в который я влюбился где-то над потоками камней.

— У меня есть раздражающая привычка хотеть того, чего мне хотеть не положено, — заявляет она. — Оказывается, у тебя тоже.

Я прокладываю курс не вглубь Пустошей, чтобы спрятаться, как я делал одиннадцать лет, а наружу — к собирающимся кланам, к мирам, которым теперь предстоит расплатиться за содеянное, к будущему, неопределённому, опасному и стоящему того, чтобы за него бороться.

Корабль, который был гробницей с двигателями, гудит под моей рукой, словно живое существо.

Во мне больше нет тишины там, где раньше жили одни мёртвые. Теперь у них есть соседи. Живые поселились рядом с ними: шумные, спорящие, фальшиво распевающие старые песни и всё равно продолжающие их учить. А где-то в центре всего этого стоит человек — женщина, которая отказалась бояться монстров и заставила нас вспомнить, что мы никогда ими не были.

Когда-то мы были поэтами. Галактика превратила нас в жнецов.

Мы собираемся провести остаток наших долгих, упрямых, выстраданных жизней, становясь тем, для чего в галактике ещё нет названия, потому что никто раньше не жил достаточно долго, чтобы оно понадобилось.

Перед отлётом Алтея в последний раз спускается в длинный трюм. Я иду следом, но держусь на расстоянии, позволяя ей побыть одной — так же, как она была одна в свою первую ночь на борту, когда это место было лишь гробницей, в которой она пряталась.

Стена мёртвых теперь стала полнее: мёртвая зона забрала у нас ещё шестерых, и мы высекли их имена глубоко в камне. Но Тею манит соседняя стена — новая, та, на которую она уговорила Вашу и которую Ваша теперь выдаёт за свою собственную идею перед всеми, кто готов слушать. Стена живых. Каждая душа, присоединившаяся к нашему клану, вырезает на ней своё имя — не для того, чтобы о них помнили после смерти, а чтобы их учитывали, пока они здесь. Её имя уже там. Ниже, старательным почерком на ишани, которому её буква за буквой учил Элсин, выведено имя её брата: Томас наконец-то перенесён из царапины, которую она прятала в глубине собственного сердца, на место среди людей, которые полюбили бы его. А ниже двух этих имён — гладкий, незаполненный участок, как гладкое место под именами моих мертвецов на моём роге, которое я хранил все те годы, когда был уверен: не появится ничего достаточно достойного, чтобы поместить его туда.

Тея прижимает ладонь к пустому месту. Я не подхожу. Я просто смотрю на женщину, которая вошла на мой умирающий корабль и научила его вмещать живых, и думаю: место есть. После целой жизни, в которой перед нами захлопывали двери, это самая опасная и самая прекрасная вещь, которую она принесла на борт. Не карта. Не правда. Простая, разрушительная мысль о том, что место есть.

«Пустой удел» обращается к свету, уводя клан за собой, и мы уходим.

КОНЕЦ

Данная электронная книга предназначена только для личного пользования.

Любое копирование, выкладка на сторонних ресурсах или передача третьим лицам запрещены. Пожалуйста, после прочтения удалите книгу с вашего носителя.