Три вида удачи (ЛП) - Харрисон Ким

В остальном это был обычный офис: слегка захламлённый и пахнущий обедом Тайлера. В одной стене было внутреннее окно, выходящее в компьютерную лабораторию, где оборудование тихо мигало само себе. Дверь туда имелась, но раз серверы не рухнули, дросс, скорее всего, всё ещё был заперт в этой комнате.

Интересно…

Обычно дросс тянуло к технике, как к конфетам. Что-то удерживало его здесь.

И я была готова поставить что угодно на то, что дело не в стандартной ловушке среднего уровня на столе доктора Тайлера — трёх жезлах длиной с карандаш, с дроссовыми сердцевинами, связанными в треногу резинкой вместо штатного, поставляемого лумом шнура с узлами.

Вероятно, именно поэтому ему и не удалось поймать дросс во второй раз.

Нахмурившись, я покопалась вокруг, пока не нашла в мусорной корзине шнур из узловатого шёлка, который должен был удерживать ловушку в сборе. Он был перетёрт в двух местах и совершенно бесполезен.

— Дебил, — процедила я, имея в виду мага, после чего откатила его мягкое кресло с колёсиками в угол, освобождая себе пространство. Уперев руку в бок, я окинула комнату быстрым взглядом, затем опустилась на колени перед дверью на синем ковре с плотным ворсом. Я выдохнула, приводя себя в равновесие, и привычная, умиротворяющая дымка медитативного состояния скользнула внутрь так же легко, как дыхание. Удерживая её, я открыла тубус и наклонила его, позволяя трем длинным, с насечками, жезлам выскользнуть наружу. Они были чёрные, гладкие — кроме насечек, — и их шелковистая прохлада потянула плечи вниз, когда они, как вода, проскользнули между пальцами.

В отличие от большинства чистильщиков, я сделала их сама — после двух полных лет, потраченных на теорию и конструирование на кафедре, прежде чем Райан сманил меня из проектирования пси-защиты в чистильщики, как и моего отца. Жезлы в моих руках на самом деле были выпускным экзаменом, и я вложила в их сердцевину достаточно дросса, чтобы они могли притягивать и удерживать большинство заклинаний, потому что единственное, что дросс любил больше техники, — это другой дросс. Собранный под жезлами, он легко отправлялся в бутылку.

Один жезл, два, три, четыре, пять. Держи их ровно — и останешься жива, — подумала я, устанавливая три жезла треногой, создавая под перекрещенными концами просторную «пещеру», а сверху — небольшую открытую чашу, где должна была стоять ёмкость.

Шесть, семь, восемь, девять, десять. Тень — удержи, силу — отдай, — добавила я, когда размотала шёлковый шнур, удерживавший мои волосы, и связала им три жезла вместе.

Связанный дросс не распадался в неудачу. Именно так мы избавлялись от него до появления стеклянных сейфов с облицовкой. Но связанный или свободный, дросс всегда тянулся к дроссу. Обвивая перекрещенные жезлы, узел тянул захваченный дросс вверх — прямо в бутылку.

Детская считалка была не обязательна, чтобы всё это работало, и никто никогда не использовал больше трёх жезлов, но стишок помогал мне сосредоточиться, а прячущийся дросс словно оседал в слепом пятне, пока я поднималась на ноги и вытирала ладони от ковровой пыли. Отступив назад, я наклонила голову сначала в одну сторону, потом в другую, вставила наушники и нажала «пуск». Оставалось только ждать, когда дросс проявится и заполнит ловушку.

Но под тягучий голос Резнора я нахмурилась. Комната ощущалась… чистой. Я чувствовала скрытую энергию где-то рядом, но она не тянулась к усиленной ловушке.

— Хм, — пробормотала я, уперев руки в бёдра.

Очевидно, поток был больше, чем могли выманить мои жезлы. Дросс оставался невидимым — прятался в столе, в трещине пола или, возможно, ушёл в проводку, хотя такое случалось редко. У меня не было длинного шнура, так что придётся проявить изобретательность.

Решётка — чиста и крепка, храни меня от всего дурного и дорогого, — мысленно проговорила я, взяв один из жезлов ловушки Тайлера и используя его как жезл, проводя им по стенам, затем по креслу и, наконец… по столу.

Даже с жезлом в роли буфера вспышка жара прострелила кончики пальцев, и я дёрнулась назад.

— Попался, — почти пропела я.

Поток был крупным — слишком крупным для жезла. Смирившись с небольшой болью, я отбросила импровизированный «жезл» в сторону, положила ладонь на стол и скривилась от пульсации жара, вытягивая с поверхности намёк на дымку и сгущая её в узел между движущимися ладонями. Взбудораженный дросс покалывал и жёг, как солнечный ожог, грозясь сорваться на меня, пока я скатывала его в шар, обволакивая скрытую энергию пси-полем, пока не исчезла последняя искра тепла. Удовлетворённая, я щелчком отправила чернильную серебристую сферу искажения в ожидающую ловушку, где она закрутилась всё меньшими кругами, пока дросс не замедлился и не растёкся, оседая в центре.

Пробный дросс не подавал признаков попытки к бегству, и, убедившись, что жезлы удержат его, я повернулась к столу. Я чувствовала дросс — он растекался, как ленивый солнечный луч, заполняя ящики и переливаясь через край, капая на пол и пропитывая ковёр, словно лежал здесь годами, а не три дня. Доктору Тайлеру повезло, что он случайно не наехал на карандаш и не раскроил себе голову, разметав по синему ковру эти чудесные магические мозги.

— По-плохому, — прошептала я, уводя мысли глубже к центру. Руки на уровне живота, я вдохнула, разводя ладони и создавая пси-поле. Выдыхая, я свела руки, сжимая и укрепляя его.

Я вдохнула снова. Три вдоха спустя у меня уже был шар пси-энергии размером со стол — рассеянный, покалывающий. Потребность дышать будто замерла, и я лениво сдвинула свою туманную «версию себя», накрывая стол, фактически превращая её в сеть для поимки всего, что там скрывалось. Этот приём был не для слабонервных. Мне понадобилось почти пять лет и рецепт от мигрени, который я не обновляла больше двух лет, чтобы довести поле до таких размеров. Именно поэтому звонили мне, когда всё становилось липким.

Я намеренно выдохнула, сжимая поле в последний раз, и по телу разлилось приятное тепло, когда воля нащупала дросс. Под столом вспыхнуло мутное свечение, обозначая всполохи искажений. Туже, меньше — я сжимала пси-пузырь, пока не зазвенели сами синапсы. Вдох за вдохом я вытягивала отходы из укрытия, сгущая их, пока под столом не проявился туманный солнечный луч.

— Тайлер, да вы везунчик. Эта штука огромная.

Зачарованная, я подтянула рюкзак и достала большую из двух стеклянных бутылей. Уверенными движениями я поставила её на треногу, горлышком вниз. — Легко и аккуратно. Ну же.

Но моя уверенная улыбка погасла, когда свечение под столом не двинулось к ловушке, а продолжило сжиматься само по себе, рябь искажений уплотнялась, складываясь в теневую форму. По коже побежали мурашки, а где-то в глубине сознания поднялся мягкий всхлип. Искренние крики доносились отовсюду и ниоткуда одновременно — будто голос удерживали сами промежутки между материей.

— Чёрт, — прошептала я, когда дросс под столом Тайлера принял видимую форму, сжавшись, словно избитый. Будто моё внимание придало ему сил, всхлипы стали громче, скользя из подреального в слышимое. Возник образ женщины — платье разорвано на плече, серебристая кровь проступает там, где её избили.

— Когда ты появилась? — прошептала я, не в силах отвести взгляд.

Женщина была ненастоящей, но когда-то существовала — судя по всему, её забили насмерть в конце XIX века. Её смерть оставила след в реальности — каркас, на который дросс мог опереться, пытаясь напугать меня и вынудить оставить его в покое. Некоторые считали, что, когда дросс собирается в слишком крупный поток, он становится псевдоразумным — как его старший, уродливый и смертельно опасный брат, тень. Но я была склонна считать происходящее бессознательной реакцией. С тенью я уже сталкивалась, и это было всё равно что сравнивать хомяка с велоцираптором: оба могут укусить, но от одного ты способен просто уйти.

Как бы то ни было, изображать мёртвую женщину меня не собьёт, и я положила ладонь на перекрещенные жезлы ловушки, направляя волю, чтобы втянуть призрачный образ внутрь.