Узнав, что я уезжаю, Элеонор заплакала. Впервые она показала свои истинные чувства и сказала, что любит меня. Я замер, потом хотел обнять ее, уверить, что ее чувства взаимны, но слова застряли в горле – что-то необъяснимое удерживало меня. Три года назад я сказал ей, что она мне как сестра. Мне было пятнадцать, и тогда мысли о женщинах были мне чужды. Я жил охотой, верховой ездой и фехтованием. После того разговора Элеонор скрывала свои чувства – боялась быть отверженной. Когда же ее сердце открылось передо мной, я был готов ответить, однако смог произнести лишь:
– Мне жаль. Не плачь. Я скоро вернусь…
Глава 3
Необузданная страсть
Из дневника Дерека Драммона
14 февраля 1897 года
Это был не первый мой визит в Эдинбург с семьей, но впервые я прибыл туда как мужчина – не как ребенок под присмотром родителей, а как юный лорд, перед которым открылись двери большого мира. Началась череда балов, вечеров, приемов – светская жизнь ворвалась в мою реальность как вспышка – ослепительно, ярко, соблазнительно. Хрустальные люстры и зеркала наполняли залы игрой света, женщины блистали в шелках и драгоценностях. От калейдоскопа цветов и ароматов у меня буквально кружилась голова.
Я всегда знал, что красив – мне говорили об этом и люди, и зеркала: высокий рост, атлетическое сложение, темные волосы, утонченные черты. Однако только красота не могла объяснить того, что происходило в Эдинбурге. Эффект, который я производил на благородных дам, оказался сильнее, чем я мог представить. Стоило мне войти в зал – и все взгляды обращались ко мне, разговоры прерывались. Я чувствовал внимание, как жар на коже. Женщины тянулись ко мне, как мотыльки к пламени. И я не смог устоять…
Я забыл об Элеонор так быстро, будто совсем и не знал о ней. Все то, что начинало рождаться в моем сердце, оказалось сметено первым вихрем эдинбургских салонов. Я упивался вниманием, вереницей событий, свободой. Мы с отцом посещали закрытые джентльменские клубы, где в туманах сигарного дыма говорили о политике, биржах, связях. Я завел новых знакомых, наставников – старших товарищей, которые учили меня тонкостям светской жизни.
Я ощущал себя на вершине – мир лежал у моих ног. Театры, музыкальные салоны, литературные вечера, прогулки по Принцесс-стрит-гарденс и пикники в Холирудском парке… Моя жизнь вдруг наполнилась звуком, цветом, движением. Я фехтовал по утрам, скакал верхом после полудня, а вечерами терялся в потоках света и музыки. Я будто вырвался из клетки. Был как вольный ветер, не знающий границ.
Больше всего меня привлекали философские клубы. Я открыл в себе неутолимую жажду познания. Страсть к философии разгоралась с каждым вечером и с каждым спором. Я слушал, говорил, дискутировал, писал. Но была и другая страсть – бессловесная, жгучая, плотская, с каждым днем разрастающаяся внутри, – страсть к слабому полу.
Мой новый друг Генри, родом из Лондона, открыл мне двери в иной мир, точнее – в тайные салоны, устраивавшие музыкальные или литературные вечера, куда доступ был только по приглашениям. Именно там я впервые оказался в кругу куртизанок, актрис, женщин, которые знали цену своим взглядам и словам.
Генри был старше меня на несколько лет – светский, остроумный, соблазнительно циничный. В одном из клубов за бокалом виски он вдруг спросил меня:
– Ну скажи, Драммон, а каков был твой первый опыт с женщиной?
Я залился краской, как мальчишка, и с неловкой полуулыбкой признался:
– Увы… Если не считать поцелуев в щеку с Элеонор, то никакого.
Он усмехнулся и поднял бокал:
– Что ж, мой юный друг, тогда ты оказался в нужном месте и в нужное время! Сегодня же вечером мы это исправим.
Так и вышло. В тот же вечер на одном из так называемых литературных собраний мне представили молодую актрису – Эвелин Свон. Она была грациозна, как лань, улыбалась так, словно знала обо мне все, а ее горячий взгляд говорил, что она знает, как сделать из юноши мужчину. После того вечера меня было не удержать.
На балах дебютантки из высшего света мечтали, чтобы я хотя бы посмотрел в их сторону. Я стал завидным женихом. Приглашения на ужины, чаепития, охоты и выезды приходили к нам домой десятками. Матери юных леди устраивали настоящую осаду, но я больше не искал брака. Я наслаждался вниманием, упивался флиртом и телами. Светская жизнь стала для меня сценой, на которой я блистал. И так было до конца сезона, пока я не встретил Шарлотту Пемброк.
Шарлотта напоминала хрупкую фарфоровую статуэтку, созданную для созерцания ее прелестей в тишине, а не для бурного романа. У нее была матовая, почти прозрачная кожа, словно свет скользил по ней, не осмеливаясь задерживаться, и большие печальные глаза цвета чая, в которых пряталась отстраненность. Ей было двадцать три. Она появилась в обществе ближе к концу сезона. Как я узнал позже, ее муж – старик с дурным нравом – был болен, и она ухаживала за ним с благородной покорностью. Шарлотта была яркой представительницей Уэльса: сдержанная, изысканная, но с внутренними бурями. Из всех женщин, которых я встречал, она была, вероятно, единственной, кто не замечал меня. Это было внове для моего эго, и это задело.
Я следил за ней взглядом, рассматривал ее силуэт у камина, ловил ее отражение в зеркалах, но как только приближался – она исчезала, ускользала, как мираж в мареве летнего полудня. Я почувствовал, как внутри просыпается охотничий инстинкт. Я должен был завладеть ее вниманием, и это стало не игрой, а наваждением, манией.
Сезон близился к концу, времени оставалось все меньше. Я появлялся везде, где была она. Мой друг Генри, обладая нужными связями, собрал для меня информацию. Я хотел знать все: кто она, откуда, с кем, почему. Наконец, за неделю до моего возвращения домой мне удалось поговорить с ней. На одном из приемов мы оказались одни в саду. Ночь была ясной, воздух, настоянный на аромате цветов, пробуждал запретные желания. Я был собран и в тот короткий разговор продемонстрировал все, чему научился: обаяние, вежливость, сдержанность. Я чувствовал себя ловцом, подкрадывающимся к дикому зверю. Одно резкое движение – и цель исчезнет… Я знал, что она замужем и все это может обернуться скандалом, но я был словно одержим.
Она слушала молча, но не отводя взгляда. В ней боролись страх и любопытство – я интуитивно чувствовал это. И тогда я понял: она избегала меня намеренно. Она знала, кто я, слышала о моих успехах в Эдинбурге и боялась не меня, а чувств, которые я в ней пробуждал. И в этот момент меня уже было не остановить…
Шарлотта стала моим вызовом. Я придумывал всевозможные предлоги и схемы для новых встреч с ней, и наконец за день до моего отъезда я взял этот бастион. Она стала моей, и я уже не мог просто уехать. И тогда я нашел решение – объявил родителям о желании поступить на годовой курс философии в Эдинбургский университет. Надо отдать им должное – они не стали задавать лишних вопросов. Мать с отцом были искренне горды моим выбором и безоговорочно меня поддержали. Так я остался в Эдинбурге почти на год.
Моя жизнь расцвела. Я учился с удовольствием, заводил новых друзей, вел бесконечные дискуссии, впитывал философские знания. Но главное – я проводил время с Шарлоттой. Когда у нее появлялась возможность ускользнуть из дома, она принадлежала только мне.
Однажды ночью я забрался к ней в спальню. Окно на втором этаже выходило к раскидистому дереву – по нему я и поднялся. Шарлотта и ее муж давно спали в разных комнатах. В ту ночь я чувствовал, что нарушаю границы дозволенного, но она впустила меня.
Наши встречи под покровом ночи или средь бела дня будоражили меня сильнее любых балов, дебатов или побед. В ее присутствии моя кровь кипела, будто прикосновение ее пальцев разжигало в венах огонь. Однако, как и все запретное, это не могло длиться вечно. Спустя три месяца после начала нашей связи Шарлотта со слезами и едва сдерживаемой болью сообщила, что ее муж полностью оправился от болезни и они возвращаются в Уэльс. Я не пытался ее остановить – не имел права. Я просто смотрел, как она уходит, и страдал… Ровно неделю.
