Плененная (ЛП) - Зандер Лив

Я не смогла сдержать пренебрежительный смешок.

— Вам не стоит называть это «сбором».

— Легко разочароваться в процессе формирования жизни, когда он не скрыт от глаз, — философски заметил он.

Я взяла со стены ультразвуковой очиститель, по спине пробежал холодок. Даже после нескольких недель работы в Хранилище лечить раны младенцев не становилось легче. Я осторожно обхватила тонкую ручку плода, удерживая ее. Очиститель завибрировал над нейропластиной — круглым металлическим элементом, прикрепленным к кости и соединяющим нервы напрямую с мозгом. Эта технология поддерживала жизнеспособность путей, увеличивая шансы на то, что в будущем организм примет бионический протез. Со временем на пластинах оседал осадок из амниотической жидкости, и его нужно было счищать. В этом и заключалась моя работа. Не самая изысканная, но моя.

Я перешла к следующему экзочреву и надела перчатки.

— А у этого парня припрятано несколько фокусов в рукаве.

Я провела кончиком указательного пальца по его ладони. Розовая кожа, рука еще покрыта пушком лануго, но крошечные пальцы крепко обхватили мой палец. Ногти уже достигли кончиков, просвечивая ярко-красным.

— Я бы сказала, у нас тут растет настоящий воин. У этого мальчика крепкая хватка.

— Из твоих уст это звучит как истина, — произнес Нифал, прекрасно зная, как я недолюбливаю идею страт.

— Я бы предпочла, чтобы он вырос в семье.

— Как и я. — Он обвел взглядом ряды экзочрев, наблюдая, как другие целители обрабатывают раны, распутывают пуповины или переворачивают плоды. — Ты говорила с Торином о своей идее отдавать их на воспитание в смешанные семьи?

Я покачала головой.

— Хотела в тот вечер, но потом он принес отчет, и все пошло наперекосяк.

— Поговори сейчас, — он кивнул в сторону входа, где через шлюз вошел Торин. — Черный контейнер в его руке подсказывает мне, что пришло время обеда.

Нифал бросил на него задумчивый взгляд и удалился в следующий ряд. Черные сапоги прогрохотали рядом со мной. Торин протянул мне сверток, от которого пахло чем-то сытным, с нотками сметаны и свежей петрушки.

— Еще теплое.

— Тебе кто-нибудь говорил, какой ты упрямый? — спросила я, подавляя улыбку. — Мне достаточно завтрака и ужина.

— Закон больших…

— Да-да, закон больших чисел, я поняла. Но это все равно перевод продуктов.

Он пожал плечами.

— Еда синтезирована, позже мы используем эти молекулы повторно.

— Тогда это трата сил и времени.

— Я никогда не трачу время впустую, если провожу его с тобой, даже если пришел за очередным отказом, — сказал он, и мои колени предательски дрогнули. — Как ты себя чувствуешь сегодня, анам гайл?

Я посмотрела на мужчину, который называл себя моей парой. Он стоял прямо, расправив плечи, словно ждал оценки и отчаянно хотел получить «отлично». Несомненно, Торин был красив. Больше всего он нравился мне после того, как мы были близки: черты лица смягчались, исчезала вся эта скованность и официальность, которую он не всегда мог отбросить, и проступал тот дерзкий парень, что прятался внутри.

— Я в порядке. Рада, что работа помогает отвлечься. — Я вынула руки из экзочрева и продезинфицировала их. — Что значит «анам гайл»? Ты постоянно это говоришь, но слова не поддаются переводу, как бы я ни пыталась.

— Древнее выражение. Оно означает «суженая».

Мой взгляд затерялся в амниотической жидкости, которая с каждым днем становилась все мутнее.

— В забегаловке, где я пряталась, был раненый воин, и он назвал меня так же. — Заметив, как Торин нахмурился, я добавила: — Он умер меньше чем через час.

— Должно быть, он был в шоке, — сказал Торин, проводя рукой по моей голове, словно желая избавить от болезненного воспоминания. — Каждый ветусианец, прибывший на Землю, сделал это, чтобы найти свою анам гайл. Если он верил, что нашел свою, я бы сказал, что он умер счастливым.

Вспоминая тот день, я пожалела, что не проявила к тому воину милосердия. Чем больше времени я проводила среди ветусианцев, тем яснее становилось: страдания универсальны.

— Послушай, я… — Я потерла шею, пытаясь размять затекшие мышцы. — Я давно хотела спросить, но из-за отца… В общем, мне интересно, можно ли найти приемные семьи для всех мальчиков этого «урожая»?

— Приемные семьи? — В Хранилище будто стало холоднее, когда он потер подбородок. — Иден, более шестидесяти процентов из них имеют серьезные нарушения.

Мои плечи поникли от разочарования.

— Значит, тебе не нравится эта идея…

— Я этого не говорил. — Он закусил губу, в его глазах читалось сомнение. — Тут все сложнее, чем просто поиск семей, что само по себе непросто. После «сбора» они станут собственностью Империи, и я больше не смогу ими распоряжаться. Для усыновления потребуется голосование, а других Хранителей мало волнуют чувства. Нужно выделять средства, создавать целый департамент, искать работников для дела, в котором у нас нет опыта.

— Но я могла бы помочь. У меня нет опыта в усыновлении как таковом, но я много общалась с социальными работниками в больнице. Можно найти человеческих специалистов.

— Все это не поможет, если другие Хранители не согласятся. Я не всемогущ, Иден.

Как только я собралась отойти, он обхватил меня за талию и прижал к себе так крепко, словно хотел впечатать свое тело в мое. На этот раз мой взгляд сам скользнул к его губам — тем самым, которые я целовала четыре дня назад, будто в них была вся сила, нужная мне для выживания. В его руках я чувствовала себя в безопасности. Тело обдало жаром от воспоминания. Все наши ночи оставили после себя ошеломляющую потребность. Как башня из кубиков — она шатается всякий раз, когда он подходит близко. Сколько еще она продержится, прежде чем рухнет?

Он балансировал контейнером с едой на кончиках пальцев.

— Съешь это, и я обещаю, что вынесу вопрос на голосование. Большего я гарантировать не могу.

С каждым сантиметром, на который моя рука приближалась к заветной коробочке, его улыбка становилась все шире. Это ему очень шло. Боже, как же я скучала по улыбкам, смеху и радости жизни. Помню ли я еще, как смеяться, или мышцы атрофировались за те месяцы, что я запрещала себе их использовать?

Торин передал мне еду.

— Увидимся дома после смены, хорошо?

Дома. Как могло это слово дарить столько комфорта?

Он ушел легкой походкой, словно выиграл битву. И все из-за гребаного контейнера с чем-то, что пахло пастушьим пирогом. Черт, я окончательно запуталась в том, что происходит между нами. Я уже не была уверена, что хочу его прогнать. Не то чтобы я его любила. Нет. Но остаться вместе ради ребенка? Мы ладим, так почему бы и нет? В истории семей случалось и не такое.

— Он так сильно тебя любит.

Я издала нервный смешок, будто мне было что скрывать.

— Торин не умеет любить. Он сам так сказал. — Когда внутри все сжалось от собственных слов, я быстро добавила: — Не то чтобы это имело значение, я все равно никогда не смогла бы его полюбить.

Нифал фыркнул и обвел взглядом зал, его трость стучала по полу в такт каждому слову:

— Ложь. Которую. Мы. Говорим. Себе. Та, в которой мы убеждаем самих себя, может стать нашим злейшим врагом.

— Вы говорите прямо как мой отец, — сказала я, и в груди потеплело от воспоминания о нем. — Я прямо слышу, как он стучит по обеденному столу, качает головой и сверлит меня взглядом. «Нет врага хуже, чем ты сама, малышка».

— Твой отец был мудрым человеком. — Он последовал за мной к следующему экзочреву, с каждым днем его шаги становились все тяжелее. — Нет тюрьмы крепче той, что выстроена в твоем разуме. Ветусианская поговорка.

Я сунула руки в перчатки следующего аппарата, проверяя культю на наличие некротических тканей. Меньше чем через неделю эти младенцы будут готовы к рождению. Нифал наклонился и, дождавшись, пока наши взгляды встретятся, небрежно спросил:

— Когда ты собираешься сказать Торину, что носишь его ребенка?

Я чуть не поперхнулась. В груди все стянуло, я вытащила руки из перчаток и снова нервно дернула за воротник. Две недели я списывала это на ткань одежды, но теперь, когда задержка длилась ровно столько же, это оправдание больше не работало.