Ведьма пустоши - Кури Джессика

Наконец, спустя долгое мгновение, я подняла голову и издала долгий дрожащий вздох.

И почувствовала, как мне на плечо легла чья-то холодная рука.

Глава 1

– Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити, – тихо произнесла я.

Достав из кармана катушку, я медленно ее размотала. Шерстяная нитка цвета золотарника, грубая и потертая от долгого использования, обвилась вокруг пальца.

– Магия, – продолжала я под завороженным взглядом дюжины девочек и четверых мальчиков, – великий уравнитель. Мы, быть может, всего лишь маленькая благотворительная школа, но магия, что мы можем сплести, столь же истинна и сильна, как у величайших прядильщиков Англии или даже всего мира. Магия – наше право. Это сила, которую никто не может у нас отнять.

Мои пальцы изгибались и скользили, сплетая нить в узоры, знакомые мне как стук собственного сердца. Вокруг и поверх, сквозь и под нити натягивались и занимали свои места, и, закончив узор, я направила магию через кончики пальцев.

Сердце сжалось в болезненном спазме.

Когда в груди закололо, я подумала: Нет. Только не снова.

Превозмогая головокружение и боль, я заставила себя собраться и направила энергию в «колыбель для кошки». Нить начала светиться.

Ученики привстали за партами, сжимая в руках свои катушки и широко распахнув глаза. Это младший класс, большинство только начинали постигать магию прядения. Но они быстро научатся. Мои ученики всегда быстро схватывали; все они – выжившие, изгои и отверженные, которым приходилось бороться и сражаться за каждый день, за каждую горбушку хлеба, за каждый теплый уголек в зимнюю стужу. Казалось, совсем недавно я сама сидела среди них – в бесформенном коричневом платьице, с распустившимися косами, – отчаянно жаждущая магии, которую плела для нас наша учительница, строгая старая сестра Элизабет.

Большинство этих детей сами станут учителями. Девочки – гувернантками у детей побогаче, немногие мальчики – военными. Они передадут все, чему я их учу: вышивки и переплетения, узлы и узоры. Им предстоит скромная жизнь, но по крайней мере, с магией под рукой у них будет шанс. Как и я сама, без магии они были бы ничем. Брошенными созданиями в мире без любви, вышвырнутыми на самое дно. Магия – единственная их надежда, равно как и моя.

Когда магический узел был завершен и симметричная сеть раскинулась у меня между ладоней, магия высвободилась, и с потолка начал падать снег. Дети радостно закричали, вскочили на ноги и подняли руки. Снежинки таяли у них на ладонях, и они с восторгом слизывали прохладную воду.

Чтобы скрыть дрожь в руках и слабость в коленях, я тихо прислонилась к стене. Сердце в груди сжималось с немым укором, и, прежде чем осмелиться поднять голову, я дождалась, пока пульс успокоится.

– Сестра Роуз?

Я взглянула вниз, на кудрявую голову передо мной. Каролина. Одна из новеньких. Она потянулась и ухватилась за край моего передника. Снежинки обрамляли ее личико, цепляясь за нежные прядки рыжеватых волос у висков.

– С вами все в порядке? – спросила она.

– Конечно, – солгала я.

– Опять сердце?

– Все будет хорошо. Возвращайся на место, дорогая.

Она вприпрыжку пошла назад. Я выпрямилась и попыталась улыбнуться, но тут услышала шаги позади. Обернувшись, я увидела в дверях сестру Агату. Она смотрела на меня, и в ее серых глазах читался укор.

– Сестра Агата! – окликнула я ее, ненавидя отчаянную нотку в собственном голосе. – Минутку!

Но она уже ушла. Я успела заметить, как на ее губах застыла жестокая усмешка.

Я не могла бросить класс, чтобы побежать за ней, хотя ледяной ужас уже впился ножом в живот. Сколько она успела увидеть? О чем она теперь думает?

– Все в порядке, – прошептала я. – Все в порядке.

Вернувшись к классу, я успокоила детей и отправила всех по местам. Лица у них были раскрасневшиеся, глаза сияли. Они уже вытаскивали свои пяльцы и начищали иголки. Усердно следуя указаниям, дети проворно вдевали иглы в натянутый на пяльцах муслин и выводили обратно. Это были еще не заклинания, просто базовые стежки, которые они позже соединят в настоящие магические узоры. Я ходила между рядами парт, поправляя их работу. Маленькие пальцы ловки и быстры – сказываются и юношеская гибкость, и живой ум. Комнату наполнил мягкий, успокаивающий звон иголок о наперстки.

Дверь в класс отворилась, и в комнату вошла круглолицая женщина с румяными, как яблочко, щеками; ее юбки и плотно облегающий чепец были покрыты вышивкой. Я выпрямилась, а дети все разом вскочили на ноги, застыв в почтительном поклоне перед своей настоятельницей.

– Доброе утро, матушка Бригитт, – затянули дети, и я по привычке забормотала вместе с ними, словно снова стала девятилетней девочкой, втиснутой в один из этих крошечных стульев.

– Сестра Роуз Прайор, – произнесла она, сияя улыбкой. – Не присоединитесь ли вы ко мне в моем кабинете? Сестра Агата подменит вас на занятиях до конца дня.

У меня внутри все упало. В комнату бесшумно проскользнула сестра Агата, бросив мне быструю ехидную улыбку. Выходя из класса и прижимая руку к бешено колотившемуся сердцу, я даже не удостоила ее взглядом.

Словно осужденная, я проследовала за матушкой-настоятельницей в ее кабинет. По левой стене коридора тянулся ряд небольших запотевших окон, выходящих на хаотичную сутолоку Пай-стрит. Там толпились нищие, воры и отчаявшиеся души: одни приходили выпросить каплю магии, другие – кусок хлеба, третьи преследовали куда более темные цели. Благотворительная школа Перкинс ютилась в тени своей старшей и куда более престижной сестры – Вестминстерской школы прядения, с ее знаменитым аббатством и угрюмыми сестрами, что сидели за станками, вплетая в узоры молитвы Мойрам. Те, кому не находилось милостыни там, часто прибивались к нашему порогу. И как присягнувшие последовательницы ордена Мойр, мы с сестрами обязаны были помогать им, как только можем.

На мгновение мой взгляд зацепился за высокого мужчину, прислонившегося к стене кабака напротив. Его взгляд скользил по зданию школы, а глаза были бледными, как снег.

В груди кольнуло. Я судорожно вдохнула и ухватилась за подоконник.

– Сестра Роуз, – позвала настоятельница из дверей своего кабинета. – Прошу вас.

Я взглянула на нее, но не смогла вымолвить ни слова. Кровь отхлынула от лица, оставив сердце биться где-то за ребрами.

Это не может быть он. Это невозможно.

Я снова выглянула в окно и увидела, что мужчина исчез.

Или, скорее всего, его там и не было.

Прошло двенадцать лет, напомнила я себе. Он не вернется.

Но, переступая порог кабинета матушки Бригитт, я с трудом переводила дыхание. В комнате было прохладно, несмотря на слабый огонь в почерневшем камине. Но этот холод ничто по сравнению с леденящим ужасом, охватившим меня при мысли, что я могла мельком увидеть это лицо – красивое, жестокое, невозможное лицо.

Он не вернется.

Каменные стены кабинета настоятельницы, казалось, сдвигались, нависая надо мной; грубые старинные балки, поддерживавшие низкий потолок, отчаянно нуждались в лакировке. Комната выглядела опрятной, но повсюду высились ящики с нитками и муслином, пяльцами и сломанными станками – все пожертвованное, все потрепанное и требующее починки. По меркам школ ордена Мойр, наше заведение было одним из самых маленьких и бедных и существовало лишь за счет благотворительности.

Матушка Бригитт сидела у камина на своем жестком деревянном стуле. На воротнике поблескивал вышитый серебряной нитью узел-трилистник – символ нашего ордена и знак ее сана. Три петли символизировали трех Мойр, бесстрастно наблюдающих за нами из-за своих небесных станков.

Трилистник на моем воротнике был вышит простой синей шерстью, но он был для меня драгоценнее золота.

– Напомните, сколько вам было, сестра Роуз, – начала она, – когда вы пришли в орден Мойр?