Полугород (ЛП) - Голден Кейт

— Не пугайтесь, — говорю я как можно спокойнее, хотя дыхание все еще сбоит. — Я из правоохранительных органов. Этот человек — преступник, за которым мы давно охотились.

Я кошусь на станцию, где люди уже готовятся войти в вагон.

— Пожалуйста, выходите на платформу.

Двери метро со скрежетом открываются. Одна остановка до «Паутины». Придется бежать. Боже, как я устала.

Женщина не шевелится. А в вагоне все еще лежит труп демона.

— Ну же, мем, — говорю я ей. — Все будет хорошо.

Она шарахается, когда я подхожу ближе.

— Он мертв?

— Нет, — лгу я. — Просто без сознания. Позвольте мне проводить вас. Я уже вызвала маршала путей.

Насколько мне известно, никаких маршалов путей не существует. Но мать в таком шоке, что просто кивает. Я помогаю ей выкатить двойную коляску на платформу.

— Вы сможете добраться до дома?

Она снова кивает, поправляя детей в креслах. Сестры. Разница меньше года, я бы сказала.

— Сколько им?

Наконец ее взгляд немного смягчается.

— Восемь месяцев и восемнадцать.

Тепло разливается в груди. Несмотря ни на что, я рада, что была здесь сегодня. Вот ради чего отец учил меня всему этому.

— У меня тоже есть сестра. Правда, она на пять лет старше.

Она слабо улыбается. Я вижу, как на нее накатывает усталость.

— Спасибо, офицер.

Мамаша в оцепенении укатывает дочерей, исчезая в толпе. Я стою у автоматических дверей, направляя людей в другие вагоны, пока не остается никого. Мне повезло — на этой остановке не так много желающих ехать дальше. Сквозь стекло я успеваю заметить, как холодное тело демона рассыпается в облачко пепла. Был — и нет.

Я уже собираюсь рвануть через платформу, как вдруг волоски на затылке встают дыбом.

Странное чувство, когда на тебя смотрят. Не думаю, что это фишка охотника или эона. У каждого бывало это жуткое ощущение чужого взгляда на затылке. Но, возможно, именно гены охотника заставляют меня резко обернуться и инстинктивно найти эти глаза в толпе. Мой взгляд цепляется за фигуру в соседнем вагоне. В тенях мало что можно разобрать, но я знаю: кто-то наблюдал за мной. Я чувствую это кожей. Еще один девиант?

Перед тем как поезд трогается, я готова поклясться, что тень машет мне рукой.

Я отмахиваюсь от пробежавшего по телу холода и направляюсь к «Паутине».

ГЛАВА 3

От праздничного ужина в честь дня рождения Пенни остались лишь тарелки с недоеденным тортом-конфетти и брошенные бокалы из-под ярко-зеленой маргариты с кристалликами соли на ободках. Столы завалены пластиковыми приборами и мешалками в виде бутафорских отрубленных пальцев. «Паутина» — лучший бар в городе, и я на куски порву любого, кто посмеет не согласиться. Конечно, мы с Пенни предвзяты, ведь мы живем в двух пролетах выше, а владелец пускал нас сюда еще до того, как нам исполнилось восемнадцать. И да, арендодатель сделал нам скидку из-за шума, вездесущих запахов бара и редких пожаров на кухне, но нас это ни капли не смущает. Здесь находится единственный караоке-автомат по эту сторону Разлома, безлимитные палочки из моцареллы и уютные, потрепанные кожаные диванчики.

Но самое лучшее в «Паутине», это ее стиль, напоминающий хэллоуинскую вечеринку пятидесятых или эпизод старого черно-белого шоу о семейке жутких монстров в пригороде. Облезлые готические обои, напольные часы, чучела сов и висячие летучие мыши. Именно этот унылый, затрапезный декор позволяет бару оставаться главным секретом Полугорода. Сюда никто не заходит, кроме нас, и то, как заведение умудряется не прогореть, остается одной из прекрасных загадок жизни.

Пенни и ее стайка обычных друзей — парочка богатых приятелей детства и коллеги из начальной школы, где она преподает рисование, — с отчаянным усердием распевают одну из любимых поп-песен именинницы.

Пенни выглядит божественно. Она всегда так выглядит, но сегодня особенно. Ее завитые соломенные волосы взлетают, когда она поет в микрофон, влажный блеск пота покрывает нос и лоб от душной летней ночи и старательного пения в унисон. Щеки порозовели от слишком большого количества этих нелепых зеленых маргарит, иначе ей бы ни за что не хватило смелости орать гимны герл-бендов перед редеющей толпой. Платье, крошечное, блестящее и светло-голубое, подчеркивает ее пышные формы. Я достаю камеру и делаю снимок в самый разгар песни, когда ее рука прижата к груди, а глаза зажмурены от радости.

Это всё, чего я могла бы желать для своей лучшей подруги на ее двадцать второй день рождения. Жаль только, что я всё пропустила.

Я набираю побольше воздуха и подхожу к Джеймсу, пока он оплачивает счет в баре.

— Привет.

Когда он подпрыгивает чуть ли не на метр, я снова вспоминаю, что свою возросшую скорость, ловкость и рефлексы нужно использовать против девиантов, а не против парня.

— Эй, — выдыхает он, целуя меня в макушку. — Нам тебя не хватало.

С такими же рыжевато-коричневыми волосами и плющево-зелеными глазами, как у сестры, Джеймс похож на квотербека из сериала о школьной футбольной команде в маленьком городке. Добрый, безобидный, умеренно красавчик.

— Разве настоящий праздничный ужин, это не те друзья, которых мы завели по пути?

Джеймс в недоумении наклоняет голову, и я задаюсь вопросом, зачем я вообще пытаюсь шутить.

— Скажи мне, что она не расстроилась.

Я плюхаюсь на барный стул рядом с ним и бросаю все свои сумки на пол.

Он переводит взгляд на сестру, и мы наблюдаем, как Пенни едва не влетает лицом в обмотанный искусственной паутиной музыкальный автомат, выбирая следующую песню. Мы оба шумно выдыхаем, когда она благополучно хватается за витрину.

— Нет, — наконец говорит Джеймс, кладя ободряющую руку мне на поясницу. — Ей весело.

Это ранит, но, думаю, именно это я и хотела услышать.

— И все же, я бы хотел вытащить ее из этой дыры.

Джеймс убирает другую руку с барной стойки и вытирает пальцы коктейльной салфеткой от чего-то липкого.

— Вас обеих.

Раздражение прошивает меня насквозь.

— Нам здесь нравится. Пенни не хочет жить в душном пентхаусе к Северу от Разлома, за который платят твои родители. Ты не сможешь подкупить ее, чтобы она переехала.

Глаза Джеймса расширяются.

— Я не… я больше не буду предлагать.

Чувство вины затапливает меня.

— Прости. Просто мама только что вынесла мне мозг по тому же поводу. А еще утром оставила коробку с папиными вещами.

Джеймс поглаживает меня по спине и понимающе кивает. Музыка гремит, а я пытаюсь продышать свой гнев. Он не виноват, что я такая. Джеймс замечательный. Я очень стараюсь влюбиться в него. Стараюсь годами. И дело не в нем, дело во мне, и это не просто дежурная фраза, клянусь.

Это всё, на что может надеяться мрачная, странная девчонка с секретом, что старший брат ее лучшей подруги, завидный жених, влюбится в нее по уши и унесет прочь из ее жалкой жизни. Но вот о чем вам никогда не расскажут в ромкомах и любовных романах, проблема не в «горячем брате лучшей подруги». Не в том, что он бабник или придурок, который не замечает красоты героини, пока она не снимет очки. Проблема в самой мрачной, странной девочке. Она неспособна на романтическую любовь! Наверное, потому что убила слишком много оборотней. Или потеряла слишком много крови за эти годы. Или потому что семья ее ненавидит, а отец умер у нее на глазах.

Не знаю, не я устанавливаю правила.

Я знаю только одно, когда все, включая мою мать, умоляли меня дать Джеймсу шанс, на планете Земля не было ничего, что звучало бы хуже. Но потом он уехал в колледж, а я выросла, съехала от матери, начала жить самостоятельно. Я встретила кучу козлов, перецеловала слишком много лягушек и упускала хороших парней, потому что мне нужно было охотиться на демонов и вымывать слизь гулей¹ из волос.

И к тому времени, как Джеймс вернулся в Астеру и снова начал звать меня на свидания, я поняла, что, скорее всего, никогда не встречу любовь. Мне повезло заполучить такого человека, как Джеймс, который хорошо меня знает и которому я, кажется, искренне нравлюсь. У которого стабильная работа и который не пытается впарить мне биткоины. Благодаря которому моя семья гордится родством со мной. Ну, или гордится чуть больше, чем обычно.