Наши взгляды встретились. И в тот миг у меня внутри что-то сжалось, я ощутил странное чувство – будто теряю равновесие и падаю со скалы в пучину волн. Дыхание перехватило, и все звуки потонули в одном-единственном – пульсировании крови в ушах. Это длилось секунду, но вместе с тем стало началом чего-то необратимого.
Контакт наших глаз был мгновением – коротким, острым, как вспышка молнии. Но он произвел на меня такое ошеломляющее впечатление, что я не мог оторвать от девушки взгляда. Она быстро поднялась на ноги, легко, почти невесомо, и исчезла в глубине леса, как мираж, как видение. И все же ее образ остался передо мной настолько ярким, настолько живым, что я не мог вымолвить ни слова. Мир вокруг словно застыл.
Элеонор, наконец уловив направление моего взгляда, проследила за ним. Когда она поняла, что именно привлекло мое внимание, ее лицо изменилось. В глазах вспыхнули упрек, обида и, конечно, ревность. Поджав губы, она резко произнесла:
– Не обращай на нее внимания. Она просто сумасшедшая, и с каждым днем становится все хуже и хуже.
В ее голосе звенела злость, раненая гордость. Я стоял молча, собираясь с мыслями, постепенно обретая самообладание.
– Это она? – спросил я наконец. – Это Маргарет?
Последний раз я видел ее ребенком. В моей памяти ее образ был расплывчатым – светлым, но каким-то безликим, далеким.
Элеонор кивнула с холодной сдержанностью:
– Да, она.
Я сразу вспомнил слухи, которые ходили по нашей округе о Маргарет. Говорили, что она ведьма, что у нее есть дар, унаследованный от одной из представительниц рода Мак-Кензи. Я не придавал серьезного значения рассказам о том, что в их семье раз в несколько поколений рождаются видящие, это казалось мне наивной стариковской болтовней – до тех пор, пока глаза наши не встретились. Я стал судорожно вытаскивать из глубин памяти все, что когда-то слышал о Маргарет. Вспоминал, как люди из соседних деревень приходили к ней за исцелением, как она готовила снадобья и отвары, которые действительно помогали. И это были не чудеса, не слухи, а реальные истории. Женщины с благодарностью рассказывали о вылеченных ранах, старики – о спасенных от лихорадки внуках. Да, да, тогда я вспомнил это ясно, свидетельства были. Но Маргарет никогда не искала чьего-либо общества. Она держалась в стороне, избегала встреч с людьми без особой необходимости, принимала только тех, кому нужна была помощь. И большую часть времени проводила среди животных. Ее мир был другим, не человеческим. И это знали все.
Я спросил у Элеонор:
– Это правда, что она умеет говорить с животными на их языке, как рассказывают в округе?
Элеонор поморщилась, будто я задал неприятный вопрос, и с раздражением ответила:
– Она утверждает, что читает их мысли. Но нет, не говорит на их языке. Дерек, не обращай на нее внимания – она просто чокнутая.
Я задумался и снова спросил:
– А почему она никогда не появляется на людях?
Элеонор пожала плечами, но я уловил, как ее лицо на мгновение стало настороженным, словно она знает больше, чем хочет сказать.
И вот сейчас, когда я вывожу эти строки, я понимаю: ведение дневника, возможно, действительно поможет мне в чем-то разобраться. Описывая события, я вспоминаю то, что до этого будто бы стерлось из памяти.
Так вот, тогда Элеонор все же призналась, что Маргарет с детства видела один и тот же сон или, возможно, видение. Она говорила, что однажды страшное зло совершится из-за близкого человека, из-за предательства. Она была одержима этим страхом и именно поэтому держалась от людей на расстоянии, не подпускала никого к себе. Ее душа и сердце были заперты на замок – тяжелый, ржавый замок пророчества. Она жила, чтобы не допустить его исполнения.
Значит, она знала… Знала с самого детства… И к этим мыслям я еще вернусь, обязательно вернусь…
Спасибо тебе, дневник, ты ведешь меня в нужном направлении.
А сейчас… Сейчас, я чувствую, близится рассвет… Я еще не вижу его, но каждой клеточкой своего тела болезненно ощущаю его приближение. Еще несколько минут – и я не смогу больше писать. А жаль… Это снова начинается, и это очень больно…
Глава 6
Свет среди серых скал
Из дневника Дерека Драммона
17 февраля 1897 года
Тот разговор с Элеонор окончательно отдалил нас друг от друга. Я все яснее понимал: вся ее жизнь строилась вокруг ожидания моего возвращения, вокруг будущего брака, вокруг мечты, я должен был стать смыслом, центром ее жизни. И в этом было что-то странное, пугающее…
У Элеонор не было собственных интересов. Не было увлечений, стремлений, мечтаний, кроме одного – быть рядом со мной. Она с радостью готова была разделить мои увлечения. Но не потому, что ее действительно интересовал мой мир, а потому, что это было способом угодить мне. Быть ближе, быть нужной.
В тот день я осознал это острее, чем когда-либо. Я не хотел жениться на женщине, у которой нет собственной жизни, собственного света. Я не хотел быть для кого-то единственным смыслом существования, центром вселенной, построенной на покорности и ожидании. В этом было нечто удушающее и глубоко неправильное.
Пока я размышлял об этом, возвращаясь домой после прогулки, что-то внутри не давало мне покоя. Я не мог понять, что именно. Пустота – привычная спутница последних месяцев – вдруг отступила. На ее месте зародилось нечто другое. Я остановился на тропе, закрыл глаза и прислушался к себе. Это было волнение – незнакомое, вызванное образом, который упрямо всплывал в моих мыслях. Образ, вытеснявший собой все остальное: глубокая, чуть выцветшая на солнце голубая шляпка, выбивающиеся из-под нее каштановые локоны, большие карие глаза, темные, как северная ночь. Обычно женщины одаривали меня взглядами, полными восхищения, ожидания и поклонения. Взгляд же Маргарет был другим. В нем отражался целый спектр эмоций: испуг, возмущение, презрение, но не было мольбы, сладкой покорности и того легкого благоговения, к которому я давно привык. В ее глазах была свобода. И вызов.
Во взглядах других женщин всегда угадывался негласный зов. Они жаждали, чтобы я приблизился, ждали прикосновения, внимания, присутствия. Даже Шарлотта, избегая встреч, желала меня. Ее бегство было лишь другой формой стремления ко мне. Но с Маргарет все было иначе. Ее взгляд был предупреждением: «Не приближайся!» В ее глазах не было ни малейшего намека на желание видеть меня рядом. Ни моя внешность, ни титул, ни популярность – ничто не тронуло ее. Лорду Драммону в ее мире не было места. И это ошеломляло. Я не ожидал, что за несколько лет, пока меня не было, щуплая, костлявая девочка с заостренными чертами лица превратится в такую красавицу. Маргарет было двадцать.
Образ Маргарет не покинул меня и в ночь после нашей встречи – он пришел ко мне во сне. Всю ночь я звал ее, гнался за ней через леса, по вересковым полям, по скалистым обрывам. Я почти касался ее рукой, но каждый раз, когда я был готов заключить ее в объятия, она исчезала. Растворялась, как мираж, как дым, как сон…
Как ни странно, утром я проснулся в приподнятом настроении, с ощущением ясности и решимости, которых не знал давно. Впервые за целый год со дня смерти моих родителей безразличие покинуло меня. Я снова почувствовал жизнь.
Жизнь! Это слово в тот миг звучало для меня как музыка. С каждым новым вздохом, с каждым биением сердца я ощущал любопытство и интерес ко всему происходящему, они вливались в мою душу потоками, заполняя мертвые пустоты. Я чувствовал, что начинаю оживать.
Едва закончив завтрак, я направился к тому месту, где накануне видел Маргарет. Сердце билось быстрее обычного. Я шел быстро, почти не чувствуя под собой земли. Но, к моему великому разочарованию, в тот день она так и не появилась. Я прождал ее несколько часов, слоняясь по вересковым полям, по пролескам, обшаривая взглядом каждую тропинку, каждый просвет между деревьями. Я надеялся встретить ее хотя бы мельком, увидеть издали, но все было тщетно.
