— Газель. Тебе нехорошо.
Что-то оборвалось. Голоса смолкли, и белые пальцы тумана отпрянули. Я снова оказалась в этой ужасной пещере.
На коленях.
Я заставила себя подняться, голос дрожал:
— Это место. Оно возвращает меня к тому, что случилось…
Подняв глаза, я увидела над собой Бетту. Она даже не попыталась помочь. Только смотрела — лицо неподвижное, настороженное, такое же, как у могилы.
— Нам нужно уходить.
Я вспомнила зелёные глаза.
— Скоро, — возразила я и повернулась к Стражам. — Обыщите проходы. Ищите щели, повреждения охранных знаков. Когда я была здесь в прошлый раз, мне показалось, что в освещённом коридоре двигались тени.
Бетта нахмурилась.
— Внизу нет освещённых коридоров. И ламп тоже. Мы всегда приносим свет с собой.
Значит, мне всё приснилось? Я ведь действительно упала и ударилась головой. Может, так и пролежала без сознания до рассвета? Придумала бархатное кресло, горящие, будто только что зажжённые светильники? Красивую ложь о том, что он здесь заточён? Может, Король Пустых мне приснился — но как тогда объяснить эти зелёные глаза и мучительное чувство желания?
Подбородок задрожал, но я заставила себя произнести:
— Всё равно нужно обыскать здесь каждый угол. На всякий случай.
Бетта внимательно посмотрела на меня.
— Ты думаешь, тот, кто убил Мать Разлома, прячется здесь.
Её объяснение звучало куда лучше моего.
— Да, — быстро ответила я.
Она повернулась к Стражам.
— Вы слышали. Обыщите всё вокруг. Убедитесь, что здесь никто не скрывается. Любые найденные улики доставьте в Священный дворец, чтобы потом представить их совету.
Они подчинились, оставив двоих, чтобы проводить нас обратно во дворец. Мне хотелось пойти со Стражами, но Мараид как раз закончила обход пещеры.
— Разлом запечатан.
— Ты уверена? — спросила я. — Ничто не выбралось?
Мараид повернула ко мне белёсые глаза, явно не привыкшая, что её слова ставят под сомнение.
— Абсолютно. Магия горит ярко. Хочешь убедиться сама?
— Хочу. Я хочу научиться, — ответила я, сама не понимая, что на меня нашло.
Мы были танцовщицами. Нам не полагалось изучать магию, запечатывающую разлом. Мы исполняли танец; понимать, как всё работает, от нас не требовалось.
— Это может пригодиться, — добавила я уже мягче, пытаясь сгладить прозвучавший вызов. — Если я стану Матерью Разлома.
Мараид не шелохнулась, только сердито смотрела на меня. Воздух натянулся от напряжения, потому что оскорбление было очевидным, намеревалась я её задеть или нет. Я ставила под сомнение способности Мараид и сама напрашивалась ей в ученицы. Но я убеждала себя, что это всего лишь здравый смысл. Если голосование сделает меня Матерью Разлома, я должна понимать, что именно мне досталось.
Я отступила.
— Встретимся во дворце.
Я шагнула в темноту, не обращая внимания на их вопросы и возражения. Провела пальцами по стене и закрыла глаза. Искала. Искала.
Я убеждала себя, что нахожусь в безопасности: Стражи прочёсывали каждый проход. Если он был всего лишь сном, я докажу себе, что его породила странная магия этого места. Видение из шалфейного дыма и горя. А если я найду его логово, нужно будет только закричать — и Стражи придут на помощь. Мужчину, называвшего себя Королём Пустых, арестуют, закуют в цепи и обвинят в убийстве Матери Разлома. И весь этот кошмар закончится. Мы снова почувствуем себя в безопасности, зная, что демоны не вырвались и магия танца сработала.
Именно это я себе рассказывала. Именно в это верила.
Прижав ладонь к стене, я произнесла слова, сами пришедшие мне в голову.
Король Пустых. Король Пустых. Если ты реален, дай мне знак.
Из темноты метнулись руки. Одна зажала мне рот, другая сомкнулась на горле — и меня резко дёрнули.
Я упала, отчаянно размахивая руками и ногами, но рвущийся наружу крик так и не вырвался.
Слишком темно, чтобы что-нибудь увидеть.
Только порыв ветра, щёлканье и шипящий шёпот голосов — тёмных и зловещих.
ГЛАВА 6
Я приземлилась на что-то мягкое.
Когда я провела по нему пальцами, ткань оказалась бархатной, маслянисто-мягкой, и ворс ложился то в одну, то в другую сторону под моими прикосновениями. Я лежала на спине, моргая в темноту. Подняв руку над головой, я нащупала только воздух. Тогда я села. Медленно. Осторожно.
Руки, утащившие меня сюда, исчезли, но мысли заметались. Что я наделала? Мне хватило дерзости произнести те слова вслух, и теперь я об этом жалела.
Вдруг расцвело слабое сияние — ореол свечного света, который медленно разгорался всё ярче. В темноте двигалась тень, силуэт, мужчина. Он обходил комнату по кругу, почти как Мараид с шалфеем. Те же движения, только в руке у него был подсвечник, и он подносил его к люстрам, свисавшим с потолка. Их было пять или шесть. Он не спешил, позволяя свету постепенно разлиться по комнате.
Это был он.
Я поняла это ещё до того, как смогла разглядеть его как следует.
Значит, мне не привиделось. Он существовал. И теперь я могла задать ему все вопросы. Если только он не собирался держать меня здесь. Если только я не стала его пленницей.
Но той ночью он меня не похищал; он лишь просил прекратить танец. До следующего танца оставалось ещё три недели, и он не мог знать, послушалась ли я его. Сейчас важнее всего было вытянуть из него нужные сведения — и сделать это без страха.
Я откинулась назад и поняла, что сижу на бархатной софе, достаточно широкой для двоих. Она стояла в центре круглой комнаты. В стороне сгорбилось пианино, оплетённое лозами; сверху лежала стопка книг и нот, а клавиши покрывал серый слой пыли. Нетронутые.
На полу валялись смятые лепестки — кажется, роз, — увядшие, высохшие и оставленные там, где упали. От них тянуло резким запахом, и когда мужчина двинулся дальше, ступая совершенно бесшумно, сладкий цветочный дух стал только гуще. От этого запаха меня чуть не замутило.
Свечи, оплывшие воском, теснились на каждой поверхности. Стол, заваленный пергаментом и скульптурами, догорающие свечи, длинные потёки воска. В каждом углу были свалены огромные отрезы ткани — бархата, а может, и шёлка. Когда света стало больше, я поняла, что никакой двери не видно. Никакого выхода из этой комнаты. Круг сплошного камня. Неужели я заперта в его мире?
Я лихорадочно перебирала в памяти все услышанные истории, жалея, что не успела прочитать книгу легенд, которую забрала. Сейчас она лежала у меня в комнате, спрятанная под подушкой. Я собиралась ночью зажечь свечу и прочесть её от корки до корки.
А теперь?
Я ждала, наблюдала за ним и пыталась придумать план. Бежать бесполезно; нужно было уговорить его отпустить меня. Не поддаться его чарам, а держаться за логику. За здравый смысл.
Если только всё это не сон.
Я прижала два пальца к запястью и больно ущипнула кожу. По руке прострелило болью. Картина перед глазами не дрогнула. Не сон.
Наконец он закончил, задул огонь и прислонил подсвечник к стене. Потом направился ко мне.
Он двигался, как дикие кошки, бродившие по горным склонам: бесшумно и уверенно, будто крался по узкому уступу. Одежда развевалась вокруг него, словно едва поспевала следом, но меня удерживали на месте эти зелёные глаза.
При ярком свете стало видно то, что в нашу первую встречу скрывали тени. Он был высоким. Худым. Измождённым. Словно очень давно голодал.
Во рту пересохло, и, когда он приблизился, меня вдруг охватила жажда, не имевшая ничего общего с водой.
— Отпусти меня, — приказала я. — Я Танцовщица Разлома, и моя обязанность — защищать город. Стражи под Покровом уже ищут тебя. Когда найдут, пощады не будет.
— Они меня не найдут, — невозмутимо ответил он и откинулся в бархатном кресле. Закинув ногу на ногу, он принялся меня разглядывать.
