Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго

Щёлкаю выключателем, но ничего не происходит. Комната остаётся тёмной и полной теней. Я поднимаю глаза и вижу, что все лампочки в старой, шаткой люстре разбиты. Трудно сказать, произошло ли это из-за какого-то сбоя с электричеством или Эндрю решил их расколотить по причинам, которые, вероятно, имели смысл только в его голове.

В комнате пахнет пылью, а вдоль стен до самого потолка выстроены штабеля коробок, в которых, я знаю, лежат аккуратно завёрнутые средневековые тарелки и маленькие доисторические статуэтки. Есть и несколько более крупных, неупакованных статуй, два меча в прозрачных футлярах и кобуры для пистолетов XIX века, защищённые пластиком. Но моё внимание сразу же приковывает арочная форма справа: она стоит на довольно обычном столе и прислонена к стене напротив окна. Её закрывает чёрная вуалевая накидка из шифона, достаточно прозрачная, чтобы я видел, что под ней скрыто зеркало с тёмной, богато украшенной металлической рамой.

Ткань хрупкая и тонкая, как чёрная паутина. Вглядываясь, я замечаю, что она колышется, словно от сквозняка. Но в этом неприметном движении есть что-то жуткое.

Оно ритмичное, чуть сбивчивое, как сердцебиение. Слишком точное, чтобы его мог вызвать такой непредсказуемый фактор, как колебание воздуха. Я тяжело сглатываю, а тело запоздало реагирует на то, что сообщают глаза. На затылке покалывает, ладони начинают потеть, а кровь шумно и быстро гонит по ушным проходам.

И, несмотря на инстинктивное желание отпрянуть, я делаю шаг ближе, затем ещё один. Первый звучит громко в странной акустике этого маленького помещения с высоким потолком. Но второй тонет в шуме. Шуме, похожем на низкий гул, на жужжание, состоящее из множества нашёптываний. По позвоночнику пробегает холод, потому что этот звук совершенно неестественный. Мозг начинает работать на пределе, перебирая десятки возможных причин, но ни одна из них не объясняет услышанное. Он механически ритмичен, но при этом органичен по своей природе. Это звук, который издаёт нечто… живое. Но живое ненормальным, нездоровым, злокачественным образом. Оно живо так, как живы раковые клетки.

И всё же, хотя инстинкт кричит мне бежать оттуда как можно быстрее, что-то тянет меня к этому зеркалу. Не любопытство и не интерес, а что-то, похожее на рыболовный крючок, впившийся в доисторическую часть моей души, над которой у меня нет власти.

Я останавливаюсь примерно в четверти метра от зеркала, пальцы сжимаются на вуали. Осторожно тяну её, стараясь не порвать, но она расправляется и соскальзывает, будто по собственной воле, со свистящим вздохом, тихим по громкости, но всё равно слишком громким для такой невесомой ткани.

Передо мной во всей красе открывается старинное зеркало. Взгляд мгновенно притягивает центральная деталь в верхней части рамы: объёмный череп, чуть наклонённый вперёд так, словно он смотрит вниз на того, кто стоит перед зеркалом. Глазницы пусты, но в их тёмной глубине будто что-то вспыхивает, и я в страхе резко отвожу взгляд.

Но я всё равно стою, парализованный, не в силах ни двинуться, ни уйти. Осторожно провожу пальцами по краю рамы. И тогда замечаю слова, выгравированные между искусными завитками на языке, который я узнаю̀ как архаичный румынский, родной язык матери Рокси.

Ноздри обжигает резкий запах, нечто среднее между дымом и горелым ароматом зимнего мороза. Ледяной дым.

Почему я не могу уйти? Почему меня тянет всмотреться в своё отражение в стекле зеркала, удивительно целое, если учесть, что ему должно быть сотни лет? Сейчас я первым признаю̀: я не ненавижу свой вид. Коллеги, которые стареют заметнее меня, любят списывать всё на гены. И правда, меня природа не обделила: густые каштановые волосы, высокий, спортивный силуэт и та самая резкая, «высеченная» челюсть, которую принято считать привлекательной. Но я выгляжу так ещё и потому, что вкалываю ради этого. Я слежу за тем, что ем и пью, регулярно тренируюсь, всегда поддерживаю бороду аккуратно подстриженной и на ночь наношу на лицо ретинол. Внешность решает многое, особенно в нашей профессии. А чтобы быть настолько популярным у студентов, насколько я есть, я слежу, чтобы соответствовать.

И всё же это зеркало искажает самым странным образом. Моё лицо кажется более гладким, блестящим от юношеского сияния, а зубы в моей ухмылке на тон белее, чем я точно знаю, они есть на самом деле.

Стоп.

Как я вообще вижу в зеркале свои зубы? Я не улыбаюсь… улыбается только моё отражение!

Сердце ухает вниз, а нутро заливает едкой паникой. Грудь сжимается, я с трудом вырываю из себя каждый вдох, и кажется, что подо мной распахнулся пол, как люк-ловушка, а я лечу в свободное падение. Почти машинально перевожу взгляд с ухмыляющегося двойника на то, что вокруг него, на отражение комнаты, в которой нахожусь.

Меня накрывает мощная волна тошноты, воздух входит только рваными, паническими хрипами, и ноги становятся как желе.

Комната в зеркале пуста.

Никаких коробок.

Никаких статуй.

Никакого хлама.

И стены там серые, а пол из очень тёмных деревянных досок. С потолка свисает знакомая люстра, но вместо разбитых лампочек на ней красуются зажжённые свечи из чёрного воска, источающие тёмные подтёки, и пламя их неестественно неподвижно

Я, должно быть, сошёл с ума. Вот и всё! Психоз! Такое ведь бывает, правда? Особенно под давлением? А год у меня был стрессовый, тут без вопросов. То, что сделал Уилсон, могло серьёзно ударить по психике любого. В этом нет стыда. Терапия и лекарства это исправят. Здесь не происходит ничего такого, чего нельзя было бы объяснить рационально…

Все мысли исчезают из головы от того, что я вижу в зеркале следующим. Губы размыкаются в немом крике, ноги наконец подламываются, и я падаю на холодный, твёрдый пол.

Этого не может быть!

Нет…

Нет!

НЕТ!

Я снова и снова говорю себе, что решила сыграть примерную жену на этот вечер ради того, чтобы умилостивить Сайласа после вчерашнего, а не потому, что мне хочется тянуть время или, ещё лучше, вообще избегать работы над следующей книгой. Я выкрутила термостат повыше, чтобы можно было надеть красное облегающее платье, которое любит Сайлас, и не мёрзнуть. Я накрыла на стол и достала вычурные латунные канделябры, семейные реликвии, перешедшие от бабушки Сайласа. Или от двоюродной бабушки? В любом случае, я вставила в них новые свечи и зажгла. Расставленные ровно по столу, сейчас они главный источник света в комнате, вместе с люминесцентными полосами под кухонными шкафами.

Первый этаж в нашем доме устроен по принципу открытого пространства. Арка ведёт из передней на кухню, а наша длинная прямоугольная гостиная тянется параллельно и передней, и кухне, а соединяет всё это неоправданно большой обеденный стол, на котором настоял Сайлас. И хотя Сайлас полностью обновил дом, когда впервые сюда переехал, обставив его безвкусной современной мебелью, с чем я никогда бы не согласилась, если бы мы уже тогда жили вместе, деревянный пол остался оригинальным, о чём говорят многочисленные царапины и неровности. Сайлас их ненавидит, а мне кажется, они придают характер нашему дому, у которого иначе вообще не было бы характера.

Я бегаю по кухне босиком, ставлю в духовку противень с домашними йоркширскими пудингами и перекладываю овощи и картофель в сервировочные блюда.

Достаю вино из холодильника, размышляя, заметит ли Сайлас, что бутылка уже наполовину пустая, когда пламя свечей дрожит, и тени пляшут по потолку, словно от внезапного сквозняка. Я ставлю бутылку на деревянную столешницу и поворачиваюсь, чтобы достать из ящика штопор. И именно тогда замечаю нависающую тень в арке: внушительную и совершенно неподвижную.

— Сайлас, это ты? — неуверенно спрашиваю я.

Меня коробит, потому что, хотя я узнаю̀ его силуэт, я узнала бы его где угодно в мире, ему совершенно не свойственно входить в дом бесшумно и не объявляя о себе. И потом… он стоит иначе. Выше и жёстче, плечи шире и ровнее, словно его осанку нисколько не искривили годы и годы, проведённые над тетрадями и работами.