Сладкое создание (ЛП) - Вендел С. И.



К тому времени, как Молли добралась до луга, ночь успела стать густой и холодной. В небе висел лишь тонкий серп луны, дававший едва заметный свет. Но его хватило, чтобы увидеть, как впереди открылся луг. Темнеющая фигура Белларанда стала для нее ориентиром, и, когда она приблизилась, он поднял свою темную голову. Его бездонные, влажные глаза следили за ней, пока Молли расправляла покрывало и укрывала им Аллариона — вместе со светящимися корнями, оплетающими его.

Затем она накрыла другим покрывалом Белларанда. Тот молчал, не бросив ни одной колкой реплики, пока Молли не забралась под свое одеяло и не устроилась рядом с Алларионом.

Ты поела и попила дома?

Нет. В спешке она совершенно забыла.

Он будет недоволен, когда проснется и узнает.

Что ж, а я недовольна тем, что его пырнули ножом, так что нам обоим придется какое-то время быть недовольными друг другом.

Белларанд фыркнул, издав конский смешок, и опустил свою длинную голову на них обоих, накрыв и ее, и Аллариона. Его тяжесть была надежной и успокаивающей, а тепло от его огромного тела пробивалось сквозь покрывала, защищая от ночной прохлады.

И все же Молли не могла унять дрожь.

— Он просыпался, пока меня не было?

Нет. Он еще какое-то время не проснется. Долгий сон займет столько времени, сколько потребуется.

Заглянув под одеяло, накрывавшее Аллариона, Молли увидела сияние корней. Приподняв рваный рукав его туники, она заметила кожу, уже сомкнувшуюся в розовый шрам. Рана затянулась быстро, хоть и оставалась розовой и нежной.

Но прежде чем она смогла стянуть ткань дальше, чтобы проверить рану на боку, Белларанд поднял голову и прижал ее.

Спи, синичка, велел он. Сон — лучшее лекарство для вас обоих.

Молли не могла понять, как вообще сможет уснуть после всего, что случилось, но, оказавшись в маленьком коконе, который составили они втроем, согретая и прижатая к своему фэйри, она почувствовала, как ее веки становятся все тяжелее. Тяжесть дня, тревога за Аллариона будто одновременно и спадали с нее, и давили сильнее, чем даже голова Белларанда.

Уткнувшись лицом в руку Аллариона, Молли сделала долгий, глубокий вдох.

Ты разбудишь меня, если что-нибудь случится?

Обещаю. Я позабочусь о вас обоих.

Она хотела было сказать, чтобы он не вздумал выкинуть чего-нибудь глупого, пока она спит — вроде того, чтобы завалить ее шишками или стащить одеяло, — но сон уже охватил ее.

Проснись завтра, прошептала она своему фэйри и магии, струившейся сквозь него.



Когда Молли открыла глаза, Алларион был все таким же. Он выглядел умиротворенным, как обычно в долгом сне, и это хоть немного ее успокоило. Боль не омрачала его лица, а корни продолжали мягко светиться.

Она отряхнула росу с покрывал, пока Белларанд ушел в лес облегчиться. Вернувшись, единорог сменил ее, и Молли отправилась за ягодами, чтобы хоть как-то унять голод и жажду.

Утро встретило облачностью и легким ветерком, пробиравшимся под ее плащ. Молли снова укуталась в покрывало, потом поправила другое — на Алларионе.

И тогда она заметила: корни медленно втягивались обратно в землю.

У нее в горле застрял испуганный звук:

— Постойте! — она попыталась удержать их, снова укрыть ими Аллариона, но корни продолжали уходить в почву.

Лес сделал все, что мог.

Молли не удержалась и всхлипнула, когда корни полностью исчезли. Она вгляделась в лицо Аллариона, выискивая хоть малейший признак, но он оставался неподвижен. Спокоен — и неподвижен.

Она снова укрыла его, заботливо заправив края покрывала, чтобы он не замерз.

Прошел почти час, и Молли больше не могла сдерживать тревогу.

— Если лес закончил, разве он не должен проснуться?

Исцеление требует времени, напомнил ей Белларанд. Его спокойный, мудрый тон начинал ее раздражать. Но… разговор с ним ему не повредит.

Она не знала, что сказать — все казалось пустым или неуместным. И тогда Молли начала петь.

Она пела ему каждую из своих любимых баллад, потом все его любимые песни. Она пела все, что знала, кроме погребальных песнопений — те были слишком печальны. Иногда вместе с пением текли ее слезы, и иногда Белларанд кивал в такт, хотя потом все отрицал. И все же, пока солнце медленно вставало за облаками, Молли продолжала петь.

Ее горло саднило, ноги затекли от долгого сидения, но ей было все равно.

Она пропела все утро, и когда начала последнюю песню, которую знала, к ее голосу присоединилось низкое, глубокое гудение.

Молли вскрикнула, и в ее голосе слышалась глубокая, отчаянная надежда.

Брови Аллариона нахмурились.

— Почему ты остановилась? — пробормотал он.

Она осела рядом с ним, горячие слезы обрушились потоком — омывая ее лицо и его, пока она рыдала от облегчения. Не смея броситься на него всем телом, Молли все же обняла его и прижалась к нему влажным лицом.

Она повторяла его имя, бессвязные слова — все ее беспокойство, вся ее любовь и облегчение хлынули наружу. Его руки сомкнулись вокруг нее, притягивая ближе. Она на миг сопротивлялась, думая о его заживающих ранах, но уже через мгновение не смогла отказать ни себе, ни ему.

— Ты проснулся, ты проснулся, ты проснулся!

Бархатная морда взъерошила ей волосы и легонько ткнулась Аллариону в лицо.

Я говорил ей, чтобы она не волновалась, сказал Белларанд. Ты слишком упрям, чтобы умереть от одного маленького удара ножом.

— Действительно, — согласился он. — Бывало и похуже.

Молли застонала, но тут же из ее груди прорвался смех. Безумный смешок, но такой легкий — и такой же легкой насмешкой звучали их подшучивания. Пусть она и никогда не призналась бы в том, что они ее утешили.

— Больше никаких проклятых ударов ножом, — потребовала Молли, садясь и сверкая глазами на своего фэйри. — Я не вынесу этого снова.

Лицо Аллариона смягчилось, в аметистовых глазах заискрился свет. Его ладонь с длинными изящными пальцами легла ей на щеку, большой палец нежно провел по нижней губе.

— Прости меня, сладкое создание, — хрипло вымолвил он. — Боюсь, я тебя напугал.

— Ты напугал меня до самой преисподней и обратно!

Он тихо рассмеялся, услышав ее слова, и Молли, пожалуй, шлепнула бы его по руке за это, если бы не видела, как вчера эта самая рука была пронзена клинком.

Когда он посмотрел на нее снизу, с лесной подстилки, веселье исчезло из его лица, сменившись серьезностью. У Молли сжалось все внутри, и она потянулась разгладить складку на его лбу.

Алларион поймал ее руку и коснулся губами ее ладони.

— Я и вправду должен просить у тебя прощения, — пробормотал он в ее руку. — Я был небрежен. Никогда нельзя было позволить триаде подойти так близко. Так близко к тебе…

— Я ведь не та, кого они хотели.

Но Алларион покачал головой, не принимая ее доводов.

— Ты моя азай, мое сердце. Твоя безопасность — мое главное желание и долг, — его брови снова сошлись, и у Молли сердце болезненно сжалось, когда она увидела, как вдоль его густых ресниц собираются слезы. — Я подвел тебя.

— Никогда, — твердо ответила она и, наклонившись, запечатлела яростный поцелуй на его губах. — Ты не смог бы подвести меня, даже если бы попытался.

Он издал глухой звук несогласия, но Молли заглушила его новым поцелуем.

— Я всегда получаю то, что хочу, помнишь? — прошептала она. — И я не хочу твоей вины. Я хочу только тебя.

— Моя нежная пара. Ты даруешь мне честь.

Молли была убеждена, что эта честь принадлежит только ей. Как мужчина вроде него, благородный до самой глубины души и куда добрее, чем следовало бы, обратил на нее внимание — она никогда не поймет. Но не собиралась сомневаться в нем. Неважно, что утверждали он и Белларанд, она была близка к тому, чтобы потерять его. Насколько близка… об этом не стоит и думать.