Фатум (ЛП) - Хелиантус Азура

Я изо всех сил пыталась согнуть железную дугу, которая удерживала палатку, но стоило мне попытаться вставить один край в ткань, как другой вылетал пружиной, едва не попадая в меня или в Данталиана. Взбешенная и окончательно потерявшая терпение, я широко расставила ноги и руки в надежде заблокировать противоположный конец дуги стопой, пока рукой вставляю другой край туда, где ему место.

Стоит ли говорить, что через пару минут дуга выскользнула из-под моей ноги и взметнулась вверх, заставив меня резко отшатнуться, чтобы не получить по лицу. Нога запуталась в ткани палатки, и я окончательно потеряла равновесие.

Я так резко и неожиданно врезалась спиной в грудь Данталиана, что мы оба повалились на землю. Теперь я лежала на нем, а его руки обхватили мою грудь, не давая мне больно удариться о землю. Я услышала, как он крякнул от неожиданности и от легкой боли, пронзившей его спину — и мою тоже.

— Клянусь богами, для сборки палатки нужна ученая степень! — фыркнула я, мотнув головой, чтобы убрать со лба непослушные пряди. Его взгляд скользнул с моего тела на лицо, а затем на палатку в паре метров от нас. И без малейшего предупреждения, будто это была самая смешная ситуация в мире, его тело начало содрогаться от громового и невероятно раздражающего смеха.

Этот подонок надо мной издевался. — Это… — он не мог вымолвить ни слова, так сильно он хохотал. — Да что с тобой такое?! Он продолжал смеяться. — Слишком забавно было на тебя смотреть! — В каком смысле «забавно»? — я была готова закричать от ярости. — Раскорячилась там, пытаясь сделать всё в одиночку, лишь бы не просить меня о помощи! Знай, что собрать палатку в одиночку почти невозможно, особенно в первый раз. — А почему ты раньше не сказал?! Стоял там и пялился, ничего не делая!

Мне удалось перевернуться и оказаться на нем верхом; я воспользовалась положением и принялась колотить его кулаками по груди — достаточно сильно, чтобы ему было больно, но не настолько, чтобы действительно навредить, как мне того хотелось бы. Я всё еще не могла этого сделать, одна лишь мысль об этом приводила меня в ужас. Однако мой гнев только вспыхнул сильнее, когда его смех, вместо того чтобы утихнуть, стал еще громче и разнесся по всему двору.

Он приподнялся и обхватил пальцами мои запястья, чтобы не стать жертвой моей ярости, впиваясь своими голубыми глазами, полными какой-то неописуемой тьмы, в мои — зеленые и полные света. — Потому что ты была восхитительно милой в своей уверенности, что я тебе не нужен. Я не мог позволить своим глазам пропустить это зрелище.

Я покачала головой. — Ты мне не нужен. — Возможно. Но ты мне — определенно. Только ради моих сил, как и всем остальным.

Я быстро вскочила на ноги, оставляя его лежать на земле с улыбкой на лице. — Буду ли я «восхитительно милой», когда заставлю тебя спать на голой земле сегодня ночью, в темноте и на холоде? — Ты для меня всегда восхитительно мила, флечасо. Что бы ты ни делала.

Он смотрел на меня в своей привычной манере — так пристально, что в животе всё сжималось; он облизал свои мягкие губы, притягивая мой взгляд как магнит. Каждый раз, когда он на меня смотрел, я чувствовала себя объектом его глубочайших желаний, и это продолжало меня поражать. Как можно так мастерски имитировать подобный взгляд?

Я кивнула на палатку, давая понять, что помощи от меня не будет. Помощь ему, впрочем, не понадобилась, и это взбесило меня еще больше.

Я позволила себе наблюдать за ним, пока он не мог меня поймать на этом; он был так сосредоточен на сборке палатки, что едва помнил о моем присутствии за спиной. Я погрузилась в раздумья о том, кем мог быть этот жестокий принц-воин — был он настоящим или нет. Резкие черты лица, очерченная челюсть, сжатая так, будто ему было что сказать, но не было желания, словно он сдерживал слова, которые в противном случае вырвались бы бурным потоком. Его губы, всегда изогнутые в той или иной улыбке; волосы цвета слишком глубокой черноты, но при этом столь притягательные — всё это раз за разом воскрешало в памяти ту чертову деталь, то горько-сладкое воспоминание.

Те слова, что я шептала ему, когда он балансировал между жизнью и смертью. Слова, о которых я всем сердцем надеялась, что он их не помнит, потому что так было бы лучше.

Я нежно гладила его, заботилась о нем, шептала вещи, которые мне не свойственны, лишь бы не дать ему уснуть.

Я думала о том, сколько раз его руки касались меня — намеренно или нет, — и о том, что не было ни единого раза, когда бы мое сердце не сжималось в ответ. О том, сколько раз мои внутренности скручивало от ощущения его тепла, о каждом случае, когда сердце пропускало удар от страха, что с ним что-то случится, и о тех моментах, когда оно начинало биться быстрее, стоило его пальцам коснуться моей кожи.

Неужели действительно так легко лгать — притворяться, что любишь человека так сильно, что готов отдать ему весь мир, а потом оставить всё себе?

От него у меня осталось немного: разве что память о паре искренних улыбок, вкус его губ на моих, тепло его рук на коже и та нежность, с которой он часто убирал волосы с моего лица, чтобы лучше меня разглядеть. В общем, ничего, кроме воспоминаний. Воспоминаний, которые будут медленно исчезать день за днем, как песок, ускользающий сквозь пальцы, песчинка за песчинкой — и ты ничего не можешь сделать, чтобы удержать их, даже если сожмешь кулак крепче.

— Вот и готово. — Он вырвал меня из печальных раздумий, с победной улыбкой потирая руки, а затем обернулся ко мне. — Молодец, теперь наше ложе готово. — Мне очень хотелось сказать это иронично, чтобы голос прозвучал ядовито и весело, но вышло совсем не так.

Мой голос прозвучал тихо, хрипло и дрожаще, а в глазах я чувствовала странный жар — предвестник множества слез, если бы только я могла их пролить. К сожалению, лгать я никогда не умела.

Его взгляд помрачнел, когда он заметил мою печаль. — Что случилось, флечасо?

Одним коротким шагом он сократил расстояние между нами и взял мое лицо в ладони — такие теплые и мягкие, что я была совсем не прочь этих ласк, хотя должна была его ненавидеть и чувствовать брезгливость. Руки, которые я должна была воспринимать как приговор, а не как спасение. Но мое сердце всё ещё упрямо верило, что они справятся — смогут спасти меня и вырвать из лап судьбы. Хотя это было невозможно.

— Ничего.

Я попыталась отвернуться, ускользнуть от его пронзительного взора, но крепкая хватка не позволила. Он укоризненно посмотрел мне в глаза за ту ложь, что сорвалась с моих губ.

— Арья, не лги мне. В чем дело?

Он придвинулся ближе, всё так же внимательно следя за тем, чтобы наши губы не соприкоснулись. Впился голубыми глазами в мои, словно подыскивая ключ, чтобы вытащить наружу всё то, что я прятала в самом темном углу своего разума — в комнате, которую мне пришлось запереть на замок, лишь бы он никогда туда не вошел.

Но не это опустошило меня эмоционально. И даже не осознание того, что его взгляд обладал невероятной силой рушить стены, которые я воздвигла для защиты. Меня добило то, что я видела его розовые губы так близко и, несмотря ни на что, желала, чтобы он меня поцеловал. А в следующее мгновение вспоминала о проклятии, наложенном на него задолго до нашего знакомства, которое в итоге коснулось и меня. Заслуженная кара для него — и участь, ждавшая меня.

— Я не хочу об этом говорить. — Я сбежала от его взгляда и прикусила губу, заставляя себя молчать, хотя больше всего на свете мне хотелось обратного.

На несколько минут он прижался своим лбом к моему. Его дыхание щекотало лицо, тепло его кожи согревало мою холодность, но в тот миг, когда я начала получать от этого удовольствие, он сменил тактику. Он приник к моему уху и заставил уткнуться лицом в изгиб его шеи — в место, где я бы с радостью осталась навсегда. Там, окруженная ароматом морской соли и меда, согреваемая теплом его тела и его ладонью, поглаживающей мой затылок, я чувствовала, как страх понемногу отступает. Я подумала, что, несмотря ни на что, мне будет его не хватать. Всего этого… мне будет не хватать.