Три вида удачи (ЛП) - Харрисон Ким

— Ты мало болтаешь, когда собираешься надрать задницы, да? Вся такая спокойная и сосредоточенная.

Если бы он только знал. Я нервно провела мысленную проверку.

Жезл. Лодстоун. Пёс.

— А что говорить? Если выиграю — стану новой игрушкой ополчения. Если проиграю — потеряю всё.

С жезлом в руке я вышла из машины, колени подкашивались, дыхание сбилось. Плак стек на землю дымкой, лишь намёк на собаку угадывался, когда он скользнул к ближайшей тени, прочь от фар. Обернувшись, он посмотрел на нас, глаза светились жутким зелёным.

— Грейди, ты не игрушка, — сказал Лев, сидя за рулём, руки твёрдо на руле. — И не инструмент. И не оружие. — Он сделал паузу. — Ты — будущее. Я в это верю. После этого — они тоже.

Я вдохнула, собираясь что-то сказать… и выдохнула. Не факт, что будет «после». Я отвернулась. Ракетница легла на поясницу, и я уставилась на сломанную аудиторию — чёрный силуэт на фоне светлеющего неба.

Сегодня будет жарко.

Я сделала шаг.

— Удачи, Грейди, — крикнул он.

Шаг сбился. Так меня называл отец: «Удача Грейди».

Но я не обернулась, не ответила. Вскоре он уехал. Шум двигателя быстро стих, и Плак вышел из теней. Он снова стал больше, и я положила ладонь ему на плечо, чтобы лучше видеть дросс. По мне пробежала дрожь, когда его мысли холодно вспыхнули в моих, и остатки ночи превратились в электрическое видение тени и света. Ледяной шип его мыслей в мозгу становился терпимее, и я на мгновение задержалась, наблюдая, как свет мерцает, словно тепловая молния над аудиторией.

Желание найти Бенедикта пронзило меня.

И мы шагнули вперёд — вместе.

Глава 32

Здесь много дросса, — нервно поднялось во мне, когда мы свернули за угол, и отражённый свет от разбитой аудитории расползся под подсвеченными снизу облаками.

Я кивнула, вглядываясь глубже в ночь. «Много» — подходящее слово. Огромные адские залежи лежали в тенях между нами и разрушенным зданием, слишком горячие, чтобы Плак мог к ним прикоснуться. Желание очистить это, сделать безопасным, было трудно подавить, и я почувствовала его благодарность.

— Внутри, наверное, ещё больше, — прошептала я. — Справишься?

На макушке Плака раскрылся зелёный глаз, и я отдёрнула руку.

Я могу уберечь тебя, — подумал он, и я осторожно восстановила контакт, когда глаз втянулся и исчез.

Жуткий теневой пёс…

Плак фыркнул, но я чувствовала его решимость сохранить мне жизнь. Это было… смиряюще. И в ответ во мне вспыхнула защитная ярость, когда его мысли забурлили, заискрились рядом с моими.

Запах битого кирпича и пыли усилился, и я пробиралась через завалы, используя жезл, чтобы ловить равновесие. Лев говорил, что часовых нет, но я знала — рейнджеры наблюдают. По обе стороны поднимались груды обломков, занявшие место припаркованных машин. Тишина давила, подавляя обычные ночные звуки. А Плак, наоборот, казался всё более отчётливым, чем ближе мы подходили. Его гладкая, как галька, тёмная кожа ловила отблески редких фонарей, а лапы были размером с чайники.

Он двигался бесшумно, пока я цеплялась и спотыкалась. От него отделялись пряди тени, когда он вёл меня мимо машин, покрытых пылью, и куч бетона. Магов не было, спасения не велось, но по расчищенным проходам было видно, где они ходили. Мы с Плаком шли между всё более высокими стенами из обломков и арматуры, ища расчищенный пожарный выход, игнорируя ленты «НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ».

Пока Плак не остановился.

Его взгляд поднялся, шаг замедлился, когда он уставился на холм щебня впереди. Лев сказал, что всех учли, но люди всё ещё были здесь, в темноте, среди сдвигающихся обломков.

И тогда у меня перехватило дыхание — присутствие Плака ледяной волной прошло сквозь меня. Они светились дроссом. А если светятся — значит, не настоящие.

Резы. Призраки, прикованные к месту своей смерти, глубоко под обвалившейся крышей.

— Это дросс-резы или теневые? — прошептала я.

Холодная мысль вспыхнула во мне.

Тень.

Плак поднял морду, втягивая большие глотки воздуха.

Я чувствую магию. Твоя йет, вероятно, там, где больше всего дросса. И где он — там будут остальные. Я найду пожарный выход.

— Бенни не йет. Подожди. Плак… — Но он уже рванул вперёд, оставив меня с более тусклым ночным зрением.

Без его взгляда хаотично движущиеся резы было труднее различить, но я ощущала их, и по мне пробежала дрожь, когда один за другим они замирали в своём зацикленном движении, будто раздумывая, не последовать ли за мной глубже в темноту.

Я ускорилась.

Сжимая жезл, я шла по размытым прядям, которые Плак оставлял, как указатели, собирая их, будто это были случайные клочья дросса. С каждой прядью ночь становилась ярче, дросс — отчётливее.

Я старалась идти тихо, но тропа скрывала провалы, и я спотыкалась, проклиная каждый обвал, каждый стук камня.

— Плак? — тихо позвала я, когда нашла лестницу вниз. Это был обещанный Львом вход, и я шагнула вперёд, не доверяя лёгкости. Дросс выстилал углы ступеней, и я замерла. Плак не пошёл бы этим путём. Слишком опасно.

Здесь, — заискрило в моих мыслях, и я вздрогнула, когда вся ступня онемела от холода.

Это был Плак — сжавшийся до размера маленькой змеи.

— Ты уверен? — прошептала я, когда дросс внезапно вспыхнул зловещим жаром, а Плак обвился вокруг моей ноги, затем поднялся по руке и устроился на плече.

Там внизу, — подтвердил он, драпируясь через мои плечи, лишая их чувствительности.

— Разумеется, — пробормотала я, думая о резах, шарящих в завалах.

Чувствуя тошноту, я осторожно спустилась по лестнице, освещённой светящимся дроссом, двигаясь быстро, пока не нашла дверь внизу — открытую, висящую на одной петле. Я услышала сердитые голоса, и пульс ускорился.

От Плака донёсся низкий рык — странный, учитывая, что он всё ещё выглядел как змея. Освободившись от дросса на лестнице, он тяжело упал на пыльный ковёр в лунном свете.

Моё теневое зрение мигнуло, ледяная прядь обвилась вокруг лодыжки, и я застыла, когда аудитория вспыхнула горящим дроссовым светом.

Мы вышли не внизу, а где-то на полпути вниз. Я раньше не осознавала, но пол аудитории был под землёй. Одна сторона широкой чаши обвалилась, как рухнувшая кальдера — следы взрыва. То, что раньше было потолком, теперь устилало ряды кресел, и было очевидно, что именно здесь погибло большинство. Сцена и трибуна выглядели относительно целыми, но, как и ряды, были покрыты дроссом.

Как и обещал Лев, на сцене стояли шестеро — злое скопление людей, фонари и лампы освещали пространство. Жаркий спор и их рваные позы делали картину похожей на постапокалиптический спектакль Спилберга: все говорили одновременно, каждый пытаясь перекричать остальных.

Дросс поднимался из трещин в полу сцены, стекал, как река, по старым доскам, в оркестровую яму, образуя уродливый ров. Если Плак упадёт туда — сгорит заживо.

— Ты видишь Бенедикта? — прошептала я.

Знакомый пронзительный голос привлёк внимание к сцене.

— Эшли, — выдохнула я, надеясь, что ошиблась.

Она продолжала бесноваться, размахивая руками. Дросс, который она взметала, катился по новым туфлям-лодочкам, найденным где-то, а потрёпанная военная форма сменилась на чёрный свитер и брюки. Кожа, проколотая кактусом, покраснела и распухла там, где была открыта, волосы стянуты в тугой узел, скрывающий рваные концы. Пластыри украшали её руки и локти, а на большом пальце блестело тяжёлое кольцо с лодстоуном. Израненная и измученная, она всё же выглядела решительной.

И тут сердце будто остановилось: Сайкс сместился, и я увидела две фигуры на коленях под колеблющимся пси-полем.

Один — Херм.

Лица второго я не видела, но узнала линию плеч, ярость в осанке, с которой он смотрел на Эшли, волосы растрёпаны, колени приклеены к полу магическим связывающим заклинанием.

Бенедикт.