Пацан, который спрашивал про домашнее задание, усевшись наискосок от меня, залегает под парту, не дыша, и выпучив от ужаса глаза.
"Хоть бы не его", — думаю я.
— Мироненко! — выдаёт она.
Пацан вздрагивает и встает с таким видом, будто его сейчас приговорили к расстрелу... Глаза опускает в пол. Оттопыренные уши вспыхивают красным.
Одновременно с ним из-за своего стола встает Ксюша.
Идёт мимо меня в направлении несчастного Мироненко.
Но глохну почему-то я. Хотя, может, и он тоже...
Наверное, это детские комплексы. Типа, вот строгая учительница, вот я — нерадивый ученик. Хотя ничего такого из своего детства я не помню, потому что всё, кроме русского языка, давалось мне очень легко, но...
Во мне срабатывает что-то такое... Странное... Мне кажется, что она очень круто смотрится здесь. Она что-то ценное даёт этим детям. И явно сама кайфует от происходящего.
А вот что здесь делаю я?
Я здесь явно элемент чуждый...
Но всё не зря.
И это тоже...
Не слыша больше ни слова из ответов учеников, завороженно слежу за ней. Как она двигается по классу, как пишет мелом по доске, как хмурится, когда отвечают неверно и поощрительно кивает, когда, видимо, дети попадают в точку.
После звонка мелкие улепетывают так, словно их здесь пытали.
Подходит ко мне. Устало опирается ягодицами в предыдущую парту.
Наверное, она не понимает, что именно сейчас вижу я.
А я вижу, как под тканью ее брюк сминается ребром школьной парты её плоть. Я вижу её смущение, которое она стремится прикрыть решительностью.
Протягиваю руку вверх ладонью.
Удивлённо смотрит на меня.
— Ну, я ж тебя не съем...
Дай мне тебя коснуться!
Вижу, как дергаются её пальцы.
Неужели она сейчас реально даст мне руку?!
В груди неожиданно оживает сердце. Шевельнувшись, пропускает пару ударов.
Складывает руки на груди, закрываясь.
Нет, конечно, она не позволит так просто к себе притронуться.
Это разочаровывает и, одновременно, волнует.
Потому что это всё иначе, чем у меня было всегда.
А как было всегда?
Была бессловесная, жена, которую сосватали за меня ещё в нашем детстве. Она росла в горном ауле и интересовалась только ведением домашнего хозяйства да ребёнком. Я не любил её. Она не любила меня. Хотя, наверное, думала, что любила...
Были шлюхи. Море шлюх. Просто тела, без имён и лиц.
А женщины не было. Ни разу.
А в этой я... чувствую что-то такое, особенное. Как будто бы если я и смогу её что-то заставить сделать, но от этого ни на шаг не приближусь к ней самой, к ней настоящей.
— Сейчас большая перемена. А потом ещё один урок. Будете... Будешь пирожное и чай из столовки?
— Буду, — усмехаюсь я.
— Я сюда принесу. В столовой все пялиться будут...
Неси. Только быстро. Поощрительно улыбаюсь ей. Киваю.
Стуча каблучками, убегает.
На столе у неё в то же мгновение оживает телефон.
Нет, конечно, я не хочу её контролировать. Да и не имею таких прав. Но...
Снова это пресловутое "но"!
Но и не контролировать не могу. Это не соответствует моему образу жизни, моей природе даже!
Неспеша иду к звонящему телефону.
Ну, конечно! Борис. Кто же ещё?
Включаю. Подношу к уху. Слушаю...
14 глава
Готовы увидеть тёмную сторону Темнейшества? А то он у нас пока был таким классным, что я сама растаяла... Не судите строго. Мы потом попробуем его понять...
Стаканы с чаем обжигают пальцы. Пакет с пирожками скользит, зажатый одним мизинцем.
Заскакиваю в кабинет.
Темнейшество стоит спиной к входа у моего стола, приложив к уху мой телефон!
— Сука! — рычит в трубку таким тоном, что у меня по спине мороз идёт. — Ещё раз позвонишь по этому номеру, и ты — покойник!
Отключается. Швыряет телефон на стол. Резко поворачивается в мою сторону.
От неожиданности, а может, от дикой злобы в его глазах, от того, как перекошен яростью его рот, от того, что мы в школе и сюда вот-вот войдут дети, а я совсем не знаю, как с этим человеком общаться и чего от него ждать, я дергаюсь, выливая на пол чай из стаканов.
Как идиотка, бормочу глупости, забыв, что решила называть его на ты:
— Руслан, я не знаю, какие булочки вы любите, поэтому взяла...
Какие булочки? Ты, Ксюша, весь пол чаем залила! А он взглядом готов испепелить тебя до состояния кучки пепла.
— Что вы...
— Я подожду тебя в машине, — цедит сквозь сцепленные зубы, как будто я в чём-то сильно провинилась перед ним.
Уходит.
И я испытываю сейчас двоякое чувство.
С одной стороны, конечно, облегчение — теперь я могу спокойно вести урок. При нём это было невозможно. Такое ощущение было, как будто он самим фактом своего присутствия здесь сужал пространство класса до размера кладовки.
С другой... С другой с ужасом понимаю, что сегодня вечером мне придётся ехать в его дом.
Зачем я только согласилась?!
Закончив уроки, отменяю занятие с надомником, объясняю вкратце ситуацию директору и, сопровождаемая к выходу Машей, тороплюсь уйти.
— Ты ушла от Бориса? — ахает она.
Проходящие мимо семиклассницы, округлив глаза, смотрят на меня.
— Тише! Да, я потом тебе расскажу всё.
— Стоп! А что это за мужик у тебя на уроке сидел?
— Ох, Маша, пожалуйста! Я не могу сейчас!
— Так а где ты остановилась? Почему ко мне не приехала?
— У него... У этого мужика.
— Что? — резко останавливается, роняя челюсть.
— Я потом расскажу... Всё, мне надо...
Что мне надо? Поехать с ним к нему домой? Зачем? Для, чего! И с какой стати! Мне бы наоброт, сидеть в школе, пока ему не надоест меня ждать и он не уедет по своим важным делам!
А я иррационально спешу к нему, пытаясь оправдаться тем, что просто хочу понять, что движет этим мужчиной. Хочу понять мотивы его поступков. И, самое главное, как вести себя с ним, чтобы поскорее выкарабкаться из этой странной ситуации.
Всю дорогу молчим. Даже смотреть на него страшно.
Чего он вдруг вызверился!
И какое право он имел разговаривать по моему телефону! Я, конечно, посмотрела, с кем. С Борисом.
И почему разговор с Борисом произвел на Темнейшество такое странное действие? Что такого мог сказать Борис...
Привезя меня к себе, Алиев приказывает одному из парней занести мои вещи и, даже не кивнув, никак не оправдав своё странное поведение, уходит.
Разбираю вещи.
Потом, сидя, как затворница в комнате, проверяю тетради.
Потом Анаит зовёт меня ужинать.
Ем одна за длинным столом.
Пытаюсь разговаривать с этой женщиной, но она отвечает односложно, избегая смотреть мне в глаза.
Возвращаюсь в комнату.
Что я здесь делать буду целых три месяца! От скуки умру!
Услыхав шум во дворе, смотрю в окно.
Прямо перед моими окнами во дворе, обнесенном высоким забором, спортивная площадка. Там подтягивается, на турнике Темнейшество.
Чуть вдали, у ворот, курят парни.
Взгляд, сделав круг по двору, возвращается к турнику...
У него на руках от усилий бугрятся мышцы. Как машина, размеренно и очень подтягивается долго вверх-вниз, вверх-вниз, как будто это легко и просто.
Спина у него красивая. Плечи широкие очень контрастируют с узкой талией.
Спортивные штаны сползли очень низко. Очень. Так, что видны ямочки внизу, у самого перехода к ягодицам...
Такую спину можно фотографировать и, как произведение искусства, в музеях выставлять...
Спрыгнув, делает несколько резких движений головой из стороны в сторону. Разворачивается.
Встречаемся с ним глазами.
Я шарахаюсь в сторону.
Боже, он подумает, что я пялилась на него!
А я и пялилась! Да ещё и как! Чуть слюной не захлебнулась! Позорище! Ужас!
Садись! И работай! Или вещи свои разложи в шкафу.
Но нет, вещи я пока не буду. Может быть, если так дальше пойдет, Алиев передумает, и я завтра-послезавтра спокойно уеду к Маше.
