Ее наемник (ЛП) - Маккини Аманда

Уведи отсюда.

Наверняка у него был дом. Настоящий. Чистый. Он не был таким грязным, мерзким чудовищем, которым я принадлежала раньше. Я могла бы быть его. Он не казался… таким уж страшным.

И это была та самая изломанная логика рабыни, которой промыли мозги. Я ловила себя на том, что надеюсь — пусть купит он. Пусть будет он, лишь бы не те. Я искала утешение в любом месте, как побитая собака, тянущая лапу за случайной лаской.

От этой мысли меня вывернуло изнутри.

Наши взгляды еще миг держались вместе, прежде чем Король отвернулся. И я вдруг ощутила холодное, жгучее чувство — отверженность.

Я слушала, как он уходит. Как за ним идут охранники, послушные, будто псы на поводках.

Дверь раскрылась. Закрылась.

Замки защелкнулись.

Я перевела взгляд на брюнетку — она сидела на полу, прижимая к груди изуродованную руку и тихо рыдая. Потом — на детей, неподвижных в своих клетках.

За маленьким окном сгущались темные облака.

Никакой радуги.

Я была глупой.

С этой мыслью я опустила голову…

И расплакалась.

9

РОМАН

Я смотрел на Капитана, фиксируя каждое движение его губ, каждый жест рук, но по-прежнему не слышал смысла. Мой разум всё ещё оставался в подвале — застывшем мгновении, где всё внутри меня оборвалось, когда я увидел Саманту Грин, лежащую на дне клетки.

Я наконец нашёл её.

И она оказалась ослепительно красивой.

Несмотря на порезы, синяки, слой грязи и пыли — или, возможно, из-за всего этого — в ней была такая редкая, живая красота, какую не поймать никаким объективом.

Мне стоило колоссальных усилий не сорвать руку Капитана, когда он схватил её за длинные светлые волосы и резко дёрнул, поднимая за хрупкое лицо.

Я видел, как мужчины так обращаются с женщинами, — слишком часто видел. Но впервые в жизни у меня возникла реакция, настолько мощная и инстинктивная, что меня едва не вывернуло изнутри. Порыв защитить её был таким сильным, что почти парализовал меня, почти сорвал мою маску и поставил под угрозу всё, над чем я работал годами.

Она выглядела даже моложе, чем на фотографиях. И я был уверен: я, Король, как они меня называли, для неё выглядел ещё старше своих сорока двух — очередной «мерзкий старик, покупающий секс».

Наверное, именно так она обо мне думала.

И ненавидела меня так же, как всех остальных.

Это тревожило меня.

Очень. Сильно.

Я моргнул, возвращая фокус назад — на человека передо мной, которого мне приходилось изображать, что я его якобы уважаю. Мне нужно было вспомнить истинную причину, по которой я здесь.

Причину, не имеющую ровным счётом ничего общего с божественно красивой блондинкой в подвале.

10

СЭМ

Следующий день тянулся так же мучительно, как и все предыдущие: бесконечные часы душной, влажной тьмы, время от времени прерываемые брошенными внутрь мисками с липкой, почти несъедобной пищей и водой, пахнущей застоявшейся грязью. Капитан прислал кого-то зашить изувеченную руку брюнетки, и она наконец перестала рыдать, будто поняла, что безопаснее раствориться в тишине, стать тенью, не привлекать внимания. Я была благодарна хотя бы за этот крошечный покой.

Детей увели раньше, их маленькие шаги затихли в коридоре, а вместе с ними исчезло то немногое, что еще оставалось от моей души. Часами я сидела неподвижно, уставившись в дверь подвала, ожидая их возвращения. Но никто не пришел. И чувство вины — за то, что я не бросилась на охранников, не попыталась остановить их, не сделала хоть что-то — разрасталось внутри, болезненно, вязко, с тошнотворной силой, которую мне трудно было выдержать. Они были детьми: хрупкими, чистыми, наивными маленькими существами, полными удивления перед миром, который им еще только предстояло узнать.

Как учитель, я слишком хорошо понимала, что любая среда формирует ребенка, что каждый опыт оставляет след, определяет, кем он станет. В начале каждого учебного года я мгновенно различала детей из теплых, заботливых семей и тех, кто рос в холодных, поломанных, эгоистичных домах. Когда-то я прочитала статью о влиянии насилия на детский мозг, еще не созревший настолько, чтобы отделить пережитое от развивающейся личности. Последствия были не просто эмоциональными — они меняли саму физиологию. Такие дети жили в постоянном состоянии «бей или беги», так и не научившись успокаивать себя, управлять тревогой, отличать угрозу от иллюзии. Из этого вырастали сложные, спутанные личности, реагирующие на мир неправильно, слишком бурно или слишком холодно. Фактически — почва для расстройств, которые нередко превращают людей в насильников, серийных убийц или школьных стрелков.

И я не могла перестать думать: что эта тьма сделает с теми детьми? Как исказит их хрупкие умы? Какими выведет их на свет? Их жизни могли быть другими — чистыми, целыми — и только я не сделала ничего, чтобы это предотвратить, ничего, кроме молитв о собственном спасении, которые теперь казались мне вопиющим эгоизмом.

Брюнетка зашевелилась в клетке, подняв голову — она услышала то, что услышала и я: шаги у двери. Наши взгляды встретились. Я прижала палец к губам, напоминая ей молчать. Она послушно кивнула.

Дверь рывком распахнулась, и в подвал ворвались охранники — много, больше, чем обычно. Их шаги были быстрыми, тревожными, глаза — острыми, внимательными. Несколько лиц я видела впервые. Они коротко бросили нам, чтобы мы молчали и выполняли все, что скажут, иначе нас убьют.

Клетки открыли, нас подняли, защёлкнули наручники на уровне живота, приказали опустить головы и закрыть глаза. Холодное дуло пистолета уперлось мне в скулу, и нас начали выводить из подвала — впервые с момента моего похищения.

Мы шли по узкому коридору, пропахшему кофе, сигаретами, марихуаной и затхлым воздухом старого кондиционера. Прохлада ударила в раскаленную кожу, мгновенно охладила синее домашнее платье, которое мне выдали, и я с унизительной ясностью почувствовала, насколько оно промокло от пота. Мне стало стыдно за то, как я, должно быть, выгляжу, как пахну. Пятнистый линолеум был неожиданно холодным под моими грязными босыми ступнями; пальцы ног двигались сами, пытаясь стряхнуть налипшую грязь.

По голосам охранников я поняла, что их в доме гораздо больше, чем обычно. Что-то происходило. Возможно, это было связано с королём. Звучало логично. Я попыталась разглядеть детей, но их нигде не было видно.

Я жадно впитывала каждую деталь дома, как будто заранее составляла отчет для полиции — на тот случай, когда выберусь. Я повторяла это слово про себя как заклинание: когда. Дом был старым, обставленным минимально, словно предназначенным не для жизни, а для функции. И эта функция была — держать нас в рабстве.

С улицы доносились звуки машин, ночной гул. И вдруг я поняла: мы были не на заброшенном складе, не в подвале посреди пустыни — мы находились в самом обычном жилом районе. В обычном доме. На глазах у всех. Меня охватил парализующий ужас: сколько таких домов вокруг? Сколько людей живут за стеной от пленника и ничего не замечают? Узнали бы они признаки торговли людьми, если бы увидели их?

Когда нас вывели наружу, влажная жара ночи и солёный запах моря обрушились на меня, будто мир внезапно вспомнил о моем существовании. Я не успела обработать это чувство свободы, как рядом раздался взрыв паники: брюнетка сорвалась с рук охранника и побежала, рванула к темноте, почти на автомате, как зверек, увидевший лазейку.

Три тихих хлопка — и она упала, как кукла, лишенная нитей. Ее последний выдох разрезал воздух тише, чем мои собственные рвущиеся мысли. Я отвернулась, задержав дыхание, чтобы не чувствовать запах крови. Смотрела только на свои босые ноги, на то, как они шаг за шагом ведут меня дальше.