Скандальное ЭКО (СИ) - Николаева Елена

— Я хочу к папе, — вдруг начинает паниковать Никита, пытаясь вырваться из моих рук.

Прижимаю к себе сильнее.

Парень настолько хрупкий и мал, что боязнь причинить ему боль и что-то сломать буквально не отпускает меня.

— Папа сейчас занят, он не сможет приехать. У него важная работа. Никита, давай хотя бы снимем бинт, пусть доктор осмотрит рану?

— Не-е-е-ет! Я хочу к папе! — кричит Никита на грани истерики. — Я боюсь! Не надо колоть! Не надо!

Его трясет от страха, малыш выгибается, от маленького тела исходит жар.

Удерживать мальчика становится все сложнее. Вместе с ним я превращаюсь в напряженный клубок нервов.

Я не его отец, но и пугающим дядей быть не хочу. Нужно что-то предпринять, что-то сказать, обещать, может быть, даже задабривать.

Я не знаю, что делать. Никогда не был в этой роли.

С позиции врача, я мог бы все решить за десять минут. Но с позиции обычного человека и друга, я не хочу наносить вред психике ребенка. Придется уговаривать, находить его уязвимые места и опираться на них.

Вспотев вместе с Никитой, чуть ослабляю хватку, встаю со стула и обнимаю мальчишку, как если бы он был моим родным сыном.

А что еще делать?

Контакт опытного врача с маленьким пациентом провалился на корню.

Сейчас необходимо завязать дружбу, войти в доверие, наобещать золотые горы, потом все исполнить.

Да-да, Руднев, раз ты взялся за это непростое дело, дороги обратно нет.

— Спрячьте иглу, — бросаю хирургу, отворачиваясь с Никитой к окну. Интуитивно прижимаюсь губами к вспотевшему виску ребенка. Его щеки пылают, лоб покрыт испариной. Провожу ладонью по маленькой кудрявой макушке, она горячая и влажная.

— Послушай, друг, — говорю я как можно тише, в большинстве случаев это срабатывает со многими оппонентами. — Хватит реветь, маму не пугай. Она и так очень волнуется за тебя. Что если маме станет совсем плохо? Вдруг из-за твоего крика она потеряет сознание?

— А г-где м-мама? — с трудом выдавливает малый, судорожно втягивая воздух, но при этом перестает кричать. Уткнувшись носом мне в плечо, переходит на тихий жалобный плач.

— Мама за дверью сидит. Ждет, когда ты успокоишься, чтобы мы смогли быстренько полечить твою бровь. Поможешь нам? Будешь сильным, как настоящий герой?

— А папа?.. — мальчик вскидывает усталый взгляд и обиженно поджимает губы. — Я хочу к папе… Пусть он меня держит, а не ты!

— Послушай, Никит. Я знаю, ты хочешь к папе. Он очень тебя любит, но сейчас не может быть рядом. Но я буду, как папа. Побуду твоим другом.

— Ты не папа! — справедливо возмущается малыш.

— Конечно, я не папа. Но я умею быть лучшим другом. Вместе мы выдержим все. Ты же у нас смелый парень. Давай, ты сейчас побудешь настоящим мужчиной? Героем, который ничего не боится. Хорошо? Я потом куплю тебе и маме самое большое и самое вкусное мороженое. Ты же любишь мороженое?

— Л-л-люблю.… — всхлипывает пацан. — Т-только мама н-не раз-ре-шает.

— Я уверен, она разрешит! Ты же станешь героем! — стараюсь внушить ему, чтобы он успокоился. Если все сложится, как надо, я лично выклянчу у Арины этот чертов рожок для него. — А помнишь, ты хотел управлять моей огромной машиной?

— Помню.… — шмыгает носом Никита, щеки горят, лоб влажный, пряди волос прилипают ко лбу.

Вижу, как парень мечется между страхом и желанием получить приз.

— Можем купить тебе такую же большую, на батарейке, чтобы ты катался на ней во дворе. Хочешь?

— У меня есть.

Естественно. Как я об этом не подумал…

— А мотоцикл?

— Нету.

— А хочешь?

— Хочу.

— Тогда придется потерпеть. Потерпишь?

— Ты будешь меня держать? — смотрит с опаской, как испуганный мышонок на кота.

— Я буду прижимать тебя к себе, чтобы тебе не было страшно. Договорились?

Никита робко кивает.

Подхожу к стулу, опускаюсь на него и усаживаю мальчишку к себе на колени.

— Только без слез, парень! — подбадриваю его. — Я рядом, вот тебе моя рука. Можешь ее стиснуть пальцами, так сильно, как сможешь. Готов?

— Готов.

— Вот и отлично, — осторожно выдыхаю напряжение, чувствуя, как собственная рубашка липнет к спине. — Пусть доктор промоет рану, а ты подумай, какое мороженое ты хотел бы съесть. А хочешь, я расскажу тебе, какое я люблю, и как его готовила мне моя мама? А еще я люблю сладкую вату. Точно!

— Ее все дети любят.

— И пирожные. Ты любишь пирожные? — забалтываю его, пока доктор приступает к манипуляциям.

— Люблю. И леденцы люблю. И зефирку в шоколадке. А мама точно разрешит?

— Точно-точно, — подмигиваю Никите. — Я уговорю. Можешь не сомневаться. А сейчас глазки прикрой и тихо посиди…

Глава 20

Арина

— Долго еще? — вскакиваю со стула, когда дверь хирургического кабинета открывается, и выходит медсестра.

— Все уже позади, — мягко улыбается она. — Ваш сынишка — настоящий отважный парень!

Я глубоко вздыхаю, почувствовав облегчение от слов медсестры. Будто тяжелый камень падает с плеч, и даже воздух, пропитанный хлорамином и фенолом, становится легким и приободряющим.

— Можно к нему? — бросаю взгляд на приоткрытую дверь.

Жгучее желание увидеть сына и прижать его к себе болезненно сжимает сердце.

— Конечно. Врач сейчас выпишет необходимые лекарства, расскажет, что делать с бровью, и отпустит вас.

Вхожу в кабинет. Первым делом замечаю сына, который висит на шее у Давида и радостно кривляется для селфи.

— Давай еще одну рожицу, и едем за мороженым, согласен? — предлагает Руднев моему мальчику.

Ник с готовностью кивает, высунув вместе с Давой язык и состроив еще одну нелепую гримасу для фотографии.

Я наблюдаю за ними и мне трудно поверить, что взрослый мужчина, руководитель элитной клиники, способен вести себя на публике как беззаботный ребенок.

Забавно до невозможности.

Мой муж бы себе такого никогда не позволил, а Давид….

Он совершенно другой.

И нет, он вовсе не мягкотелый. В этом я убедилась сполна, когда плеснула воду доктору в лицо. Просто Руднев удивительным образом умеет проявлять искренность и заботу там, где этого никто не ждет. От слова совсем.

— Смотри-ка, что получилось! — Давид протягивает сыну телефон с только что сделанными снимками.

Более того, он дает Никите подержать свой явно недешевый девайс.

Мужчины, подобные моему Марату, всегда стремятся подчеркнуть свой статус предметами роскоши.

Дава владеет этим искусством непринужденно и выглядит при этом сногсшибательно: безупречная стрижка, подобранная со вкусом одежда, начищенная до блеска обувь, золотые часы на крепком мужском запястье, словно созданы под его идеальную руку с тонкими, длинными пальцами…

«Боже, Арина!» — мысленно одергиваю себя, лишь бы не зацикливаться на чужом мужчине.

А если малый выпустит из рук мобильный? Если разобьет?

Руднев не понимает, что ребенок может запросто уронить его вещь?

Не переживает об этом?

Ник радостно хохочет, и от его смеха мое напряжение, державшее меня на протяжении всего утра, медленно растворяется, практически сходит на нет.

Я не замечаю, как на моем лице появляется глупая, беззаботная улыбка. Но, поймав на себе теплый взгляд Давида, я поспешно стираю ее с губ. Щеки неожиданно вспыхивают пламенем.

Не хватало, чтобы Руднев решил, что я питаю к нему интерес.

Но если быть честной с самой собой, то Давид просто невероятный мужчина.

Его умение найти подход к напуганному чужому ребенку заслуживает уважения.

В данной ситуации одна бы я с Никитой точно не справилась. Стоит лишь вспомнить недавние крики сына, разрывающие мне сердце, как тело тут же прошивает леденящая дрожь.

«Все уже позади!» — уверяю себя и направляюсь к ним.

— Мама, мам! Смотри, какой я смешной! — радостно выкрикивает мое чудо, заметив меня.

Сын спрыгивает с колен Давида и мчится ко мне. Через секунду он уже неаккуратно толкает в мои руки телефон.