В горе и в радости (СИ) - Резник Юлия

Женя содрогается, стонет так, что приходится прикрыть ее рот рукой, чтобы не разбудить мелкую. Прижимаюсь лбом к ее виску. Но когда все для нее заканчивается, Женя отбрасывает мои руки и вновь укладывается в позу эмбриона. Ну, а сейчас-то что не так?! Знала бы она, чего мне это стоило!

— Эй… Жень… Ты чего?

— Ничего. Мне мерзко.

— Мерзко?! — взвиваюсь я. — Да ты, кончая, мне чуть голову не свернула, а теперь мерзко?!

— Как представлю, что ты кому-то… Так же… — эту дуру реально передергивает. Вот же!

— С ума сошла?! Да стал бы я кому-то… Своим ртом… Куда другие тыкали…

Господи, меня, кажется, сейчас кондратий хватит. О чем она вообще, а? Оглядываюсь и понимаю, что от возмущения я вскочил, и теперь расхаживаю по комнате, как сбесившийся тигр. Только вместо хвоста — член качается из стороны в сторону.

Женьку это, кажется веселит. Она подтягивает колени к груди и отворачивается. Но я успеваю заметить улыбку, которую эта невозможная женщина прячет. Довела мужика до ручки — и рада.

С психом возвращаюсь к кровати. Дергаю ее за ногу. И устраиваюсь сверху с четким намерением довести дело до конца.

— Что ж ты выбирал таких, а? Оно стоило? Меня… Семьи… Вот это все?!

— Нет.

— Тогда какого черта?! Ну какого?! — вдруг впадает в истерику Женя.

— Я дурак. Сглупил. Теперь все по-другому будет. Веришь?

— Нет.

— Жень… — шепчу я, зацеловывая ее лицо и, чтобы уже расставить все точки над i и не дать ей слиться, подхватываю ее бедро и начинаю осторожно протискиваться в ее тело.

— М-м-м…

— Тщ, детка. Господи, не шевелись. Так хорошо… Обними меня, и все вообще супер будет…

Женя послушно обвивает мою шею тонкими ручками. Веду пальцами по ее лопаткам, сцепив зубы, толкаюсь сильней, и еще сильней. Она стонет, я… Изо рта рвутся маты и всякая похабщина, которая с непривычки может напугать. Закусываю угол подушки, глуша готовые сорваться с губ непотребства. Женя подкидывает бедра. Секунда, и я уже полностью в ней. Нежной, горячей, сладко пульсирующей. Она опять, да? Только от того, что я два раза ткнулся? Изголодалась малая. Завтра наверняка запарится… Значит, что? Значит, нужно вытрахать из ее головы всю дурь. Чтобы не осталось ни стыда, ни сомнений. Только я.

— Ты предохраняешься?

— Нет, зачем?

— Ну, так-то да, — бормочу я. — Теперь надо бы.

— Даже не мечтай. Это больше не повторится!

— Думаешь?

Это даже смешно — то, что мы продолжаем спорить, хотя у обоих от удовольствия закатываются глаза.

— Никогда. Будем считать, мы закрыли гештальт. И теперь можно начинать новую жизнь.

— Не, — тяну я, скатываясь с нее, напряженной, как тетива, в предвкушении оргазма. Ничего не понимающая Женька разочарованно всхлипывает. Хлопает глазами, приподнимается на локтях.

— Что значит «не»?

— Мне такое не подходит. Я ничего не собираюсь закрывать. Скорее даже напротив.

— Что напротив, Леван?! Ну, что?! Ты хочешь остаться? Брось, я ни за что не поверю, что ты так впечатлился сексом со мной, что…

— Дело не в нем!

— А в чем?

— В том, что я просто хочу попробовать заново. А ты? Только честно!

Глава 17

Женя

Хотела бы я попробовать? Хотела, даже после всего. Именно это меня и пугает… Нет. Скорее даже не так. Это меня бесит и заставляет чувствовать по отношению к себе негатив. Потому что умом-то я понимаю, насколько глупо давать ему шанс, а вот сердце тянется к этому гаду так, будто это не он прошелся по нему грязными сапогами.

Собственное безволие пугает до дрожи в коленях. Я словно стою над пропастью и пристально в нее вглядываюсь, в то время как ураганный ветер все сильней подталкивает меня к краю. От ужаса немеют кончики пальцев. Я слишком хорошо помню, каково это — падать. Как сложно потом собирать себя по кусочкам и учиться заново жить.

А еще я… не знаю, как это объяснить. Но после проведенной с Леваном ночи, которая по идее должна была напомнить о том, как мы были близки когда-то, я, напротив, ощущаю его совершеннейшим незнакомцем. Мы будто бы никогда и не были вместе. Все вновь и не так, как когда-то запомнилось. Начиная от того, как он держит, пахнет, как смотрит и что говорит… И я вглядываюсь в него внимательнее.

— Жень, на дорогу смотри! — рявкает Кахиани, возвращая меня в реальность.

Резко торможу на светофоре.

— Вот черт!

— Надеюсь, ты не решила меня прикончить, лишь бы не доказывать в суде, что я жив.

— Ха-ха, — закатываю глаза. — Очень весело.

А у самой все противно внутри дребезжит. Потому что мы как раз едем в суд, да… Где мне придется доказать, что Леван — это Леван, в чем я… Нет, не сомневаюсь, конечно, просто… не знаю. После совместно проведенной ночи в голову лезут всякие глупости.

— Не ожидал, что твой отец поможет.

— Он, как и я, просто хочет, чтобы ты поскорее свалил.

Я трогаюсь под злющим взглядом Левана.

— Я виноват перед тобой, — говорит он с все усиливающимся акцентом. — Но я извинился. Или прими извинения и прекрати меня унижать, или…

— Что «или»?!

— Или ни черта у нас не получится, как бы я ни старался! Разве я много прошу, женщина?! Дай мне показать, что может быть иначе!

Акцент, да… Я не помню, чтобы он присутствовал в речи Левана. Впрочем, раньше мы с ним не ссорились. И если предположить, что тот берет верх лишь в моменты сильных эмоций, может, этому есть объяснение.

Растираю пальцами переносицу. Извиняться за свои слова я не буду. Вместо этого ровным голосом замечаю:

— Без связей отца это дело затянулось бы. У нас достаточно парадоксальное законодательство. Чтобы доказать, что ты жив, нужно быть убедительнее, чем чтобы доказать, что ты помер. Мёртвым тебя признали быстро: заявление, отсутствие сведений, формальные сроки.

Леван злобно цыкает. Нет, его можно понять — такая подстава. Суд на ровном месте. Восстановление записи акта гражданского состояния. Отмена решения о признании умершим. Экспертизы, свидетели, справки, отпечатки пальцев, архивы ЗАГСа, запросы в МВД. Временное удостоверение личности. Бюрократический ад, который я ему устроила, пройдя через ад крушения личной жизни. Кто бы мог представить, что он умудрится меня затащить в свою преисподнюю? Вот оно мне надо — ездить теперь доказывать, что этот придурок жив?! Предполагалось, что этим он будет заниматься самостоятельно. Собственно, именно это и делало мою месть настолько изощренной.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — сводит темные брови Леван.

— Просто, — пожимаю плечами. И все. Больше мы не говорим аж до самого суда. Леван сидит с каменным лицом, но мне почему-то кажется, что он нервничает. Странно. Как бы там ни было — это довольно формальная процедура. Максимум — ответит на пару вопросов, которые убедят судью, что он — это он. Вопросы элементарные, поэтому мне вообще непонятно, почему Кахиани на взводе.

Смешно. Я шесть лет училась жить с мыслью, что уж для меня Леван так точно умер, а теперь должна доказать обратное. Ну как так?!

Когда нас вызывают, он поднимается первым. У Левана есть адвокат, который берет почти все на себя. Потом все-таки вызывают Левана. Судья задаёт стандартные вопросы. Дата рождения. Место рождения. ФИО родителей. Кахиани отвечает правильно, но иногда берет театральную паузу. Я говорю себе, что это ерунда. Так этот клоун справляется с нервами и стрессом.

— В какой школе вы учились? — продолжает судья, пролистывая бумаги.

Леван называет номер. Не тот.

Я вздрагиваю. Совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы он косо на меня посмотрел, и почти сразу исправляется. Мол, оговорился. Судья кивает, делает пометку. Я чувствую, как по спине тянет холодком.

— Как звали вашего классного руководителя в выпускном классе?

Вот тут пауза затягивается. Леван улыбается. Открывает рот, но его перебивает адвокат:

— Ваша честь, столько лет прошло…