Глубокие воды (СИ) - Марухнич Фиона

Мать с удивлением взглянула на роскошные розы, а затем прочла короткое послание от Адама. Я увидела, как в её глазах, на мгновение, вспыхнула робкая надежда. Она серьезно? Считает, что мы можем помириться с Адамом? Да никогда! Прошлое - это непоправимая данность, и любые попытки наладить отношения с дядей обречены на провал. И я сама этого не хочу, всей душой.

Отец, наконец-то, оторвался от созерцания телевизионной пустоты и обратил внимание на нас.

Увидев розы и открытку в руках мамы, я заметила, как он нахмурился, словно почуял неладное. В его взгляде я увидела искры какой-то ревности и... затаённой обиды, что ли? Как будто все разом старые раны вновь открылись и начали кровоточить.

Он грубо выхватил послание из рук матери и, пробежав глазами по строчкам, злобно усмехнулся.

— Брат, значит? Вспомнил о племяннице, решил откупиться? — пробормотал он, комкая открытку в своей трясущейся руке. — Не нужны мне его подачки!

— Вы обещали, что мы поедем на пикник… сегодня… — робко попыталась перевести тему я. Только разговоров о дяде мне сегодня не хватало.

Отец лишь пренебрежительно махнул рукой, отворачиваясь от меня. Вместо пикника он достал из серванта початую бутылку водки, и, как обычно, налил себе щедрую порцию в рюмку.

Мать, тяжело вздохнув, принялась накрывать на стол, ставя перед ним тарелку с унылой нарезкой и солёными огурцами - привычный набор для его одинокого застолья.

Я окончательно разочаровалась в сегодняшнем дне и ушла в свою комнату. Праздник, так и не начавшись, был окончательно испорчен. То предвкушающее настроение, которое ещё теплилось в моей душе, угасло. Как же они все мне надоели!

Хотелось убежать куда подальше... скрыться ото всех на свете. Раз я брошенная, покинутая всеми, так пусть все и оставят меня в покое.

Съёжившись комочком я сидела в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, и безутешно плакала. Я ненавидела этот проклятый день рождения, ненавидела отца за его слабость, ненавидела дядю за его коварство и ненавидела себя за то, что была бессильна что-либо изменить.

Я пролежала несколько часов, не отрываясь от потолка. Заплаканные глаза жгло, в голове была гулкая пустота. Казалось, я выдохлась, и была опустошена до самого дна. В этом состоянии не было ни сил на ненависть, ни желания мстить. Только тоска, острая и бездонная.

Сквозь пелену отчаяния пробился голос матери. Я не сразу поняла, что она зовёт меня. С трудом поднялась с кровати, ноги словно налились свинцом. Передвигалась, как во сне, волоча ноги по полу.

На кухне стоял напряжённый воздух, пропитанный запахом вчерашней еды и невысказанных обид. Мама хлопотала у плиты, помешивая что-то в кастрюле, а отец сидел за столом с мрачным видом, наливая себе очередную рюмку.

— Ева, как в школе дела? — робко спросила мама, даже не повернувшись ко мне.

Я насторожилась. Этот вопрос прозвучал как-то неестественно, натянуто. Они прекрасно знали, что у меня в школе всё в порядке, отличные оценки, нет проблем с учителями. Зачем этот спектакль?

— Нормально, мам. Как обычно, — ответила я, пытаясь понять, к чему она клонит.

Отец шумно выдохнул и посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— А мне тут кое-кто рассказал, что ты, оказывается, не только уроки учишь. Нехорошими вещами, говорит, занимаешься.

Внутри меня вспыхнула ярость. Что за бред?! Что он несёт? Я ничем предосудительным не занимаюсь, у меня нет секретов от них!

— Что за чушь? — возмутилась я. — Кто вам такое сказал? Я ничем таким не занимаюсь!

Отец взорвался. Вскочил со стула, опрокинув рюмку, и заорал на меня, багровея лицом.

— Ах, какая невинность! Выросла, понимаешь ли, вертихвостка! Берега попутала совсем! Я тебе покажу, как заниматься непотребствами!

— Да идите в школу и спросите у учителей, чем я там занимаюсь! — закричала я в ответ, не сдержавшись. — Мне скрывать нечего! Я ничего такого не делаю!

Ненависть, досада, обида - всё смешалось во мне, требуя выхода. Я чувствовала, как дрожу от гнева. Не желая больше выслушивать их несправедливые обвинения, я развернулась и, громко хлопнув дверью, убежала в свою комнату.

Глава 3. Ева

Вдохновлено песней "Blood" Grandson

We'll never get free

Нам никогда не освободиться,

Lamb to the slaughter

Агнец на заклание,

What you gon' do

Что будешь делать,

When there's blood in the water

Когда вода окрасится кровью?

Я влетела в свою комнату, захлопнув дверь так, что стены задрожали. Схватила первое, что попалось под руку - маленькую фарфоровую статуэтку балерины. Помню, дядя Адам подарил мне её, когда мне было лет семь. Я тогда бредила балетом, и он сказал, что она будет моим талисманом, символом грации и успеха. Глупости всё это. С размаху запустила её в стену. Фарфор разлетелся на мелкие, острые осколки, словно мои детские мечты.

В горле заклокотал крик, который я не могла выпустить наружу. Схватила подушку, прижала к лицу и закричала в неё, пока не охрипла. В груди пылал пожар. Я хотела кого-то убить, уничтожить всё вокруг, сокрушить этот мир, который так жесток ко мне. Или… уничтожить себя.

В ушах зазвенело. Я не сразу поняла, что звонит телефон. Ярость, обида, негодование застелили мне глаза, я не видела и не слышала ничего вокруг. Потом до сознания дошло, что звук исходит от моего телефона. Дрожащими руками подняла трубку и хриплым голосом выдавила:

— Да, Кать…

— Ева, ты в порядке? — встревоженно спросила Катя. — Ты не забыла, что мы хотели отпраздновать твой день рождения?

Я выдохнула.

— Кать, праздник отменяется. У меня больше нет сил.

И я рассказала ей всё, как есть. Про отца, про его пьяные выходки, про эти ужасные слухи обо мне, про которые он намекнул. Что он вообще несёт?

В трубке повисла тишина. Я услышала, как Катя замялась.

— Ева… понимаешь… слухи в школе действительно ходят.

Моё сердце пропустило удар.

— Что? Какие слухи?

— Ну… — Катя замялась ещё сильнее. — Ты не обижайся, я просто не хотела тебя расстраивать…

— Катя, говори! О чём ты?

— Помнишь Лёшу из старшего класса? Ты ему отказала, он к тебе клеился…

— Помню. И что?

— Ну, так вот… Он распускает слухи, что ты… спишь за деньги с каждым.

Мир вокруг меня пошатнулся. Я похолодела. Вспомнила странные взгляды парней вокруг, шепотки за спиной. Раньше я не обращала на это внимания, думала, что просто не нравлюсь им. Но теперь… теперь я поняла. Они смотрели на меня с вожделением и презрением, как на дешёвую вещь, которую можно купить. Я почувствовала себя измазанной в навозе. Какого чёрта?! Как такое вообще возможно? Почему они так думают обо мне? Я ведь… я ведь…

— Но это всё неправда! — взревела я в трубку, чувствуя, как ярость переполняет меня с новой силой, сжимая кулак так, что побелели костяшки. — Это неправда! Мерзкая тварь… мерзкая тварь…

Я чувствовала, как задыхаюсь от досады и обиды, хотелось ударить этого Лёшу с такой силой, чтобы он умылся своей же кровью. Во мне проснулась жажда возмездия, просто неконтролируемая, первобытная.

— Я знаю, Ева… — проговорила Катя тихо, как будто боялась расстроить меня ещё больше. — Но ты же знаешь, что он богатенький мальчик, мажор. У него папа – местный депутат, так что на деньги он не смотрит, а твой отказ, он задел его раздутое самолюбие… Поэтому ему поверили…

Я чувствовала, как дрожат мои руки, жажда крови стала просто невыносимой. Хотелось сорваться с места и бежать, искать его, чтобы выцарапать ему глаза. Но я застыла, словно парализованная, не в силах пошевелиться.

— Но как, как отец узнал об этом? Как? — прошептала я, больше самой себе, чем Кате.

В голове лихорадочно заметались мысли. Отец… как он мог узнать? Он же дальше рюмки и старого телевизора ничего не видит. Неужели… Неужели кто-то из знакомых, таких же опустившихся алкашей, как и он сам, услышал этот мерзкий слух и поспешил ему донести, чтобы позлорадствовать? Чтобы, ткнув носом в грязь, показать, что не только они катится на дно? Или… или это всё-таки школа? Учителя? Может, кто-то из них решил, что мой отец должен знать, во что я "вырядилась"? Учителя тоже разные бывают, некоторые обожают влезать в чужую жизнь, под предлогом "заботы".