Было ли мне его жаль?
Нет. Ни секунды. Я защищал свою женщину, своего еще нерожденного ребенка, свою семью от твари, у которой не оказалось ни чести, ни совести, ничего святого. И я без раздумий поступлю так снова и снова, с любым, кто посчитает себя вправе обидеть дорогих моему сердцу людей.
Своё я буду защищать всегда.
Любыми способами.
Чтобы отвлечься от воинственных мыслей, достаю телефон и провалившись в мессенджер, открываю вчерашнее Ульянино послание:
«Так скучаю, Гор, что кажется без тебя не дышу. А это, если что, для меня вредно!)))»
Несколько раз пробегаю уже вызубренный наизусть до последней запятой и скобочки текст глазами и плавно соскальзываю на фото, где тоненькая ладошка с обручальным колечком на безымянном пальчике лежит поверх едва округлившегося животика.
Расплываюсь в идиотской улыбке самого счастливого мужика на свете и сам себе признаюсь…
Ну какая работа могла у меня быть в таких обстоятельствах?
Никакой!
Семья дороже сделок. Больше никуда без них не полечу, только вместе. И никак иначе.
Спустя полчаса, кивнув охране, взбегаю по ступенькам крыльца в дом и широким шагом пересекаю холл. Заглянув в гостиную, убеждаюсь, что там пусто, и, раздумывая, где все мои домочадцы могут быть, устремляюсь на бряцанье, раздающееся с кухни.
– Ох, добрый день, Егор Владиславович! С возвращением, – приветствует меня улыбкой Анна Дмитриевна.
Эту уже давно немолодую женщину, потерявшую всех близких в авиакатастрофе, мы взяли в дом для помощи по хозяйству, как только у жены начал расти животик. Ульяна до последнего не собиралась уходить в декрет, упирая на то, что чувствует себя прекрасно, я же хотя бы таким образом пытался ее разгрузить.
В итоге оказалось, что у Анны Дмитриевны имеются таланты не только в готовке и уборке помещений, но и в присмотре за детьми. Она долгое время работала воспитателем в детском саду. И как-то незаметно за четыре года из ответственной помощницы по хозяйству она переквалифицировалась еще и в няню, а позже стала практически членом семьи.
– Добрый, – отвечаю на приветствие и сходу уточняю. – А где моя банда прячется?
Улыбка Анны Дмитриевны преображается, становится еще мягче и душевнее, хотя я всякий раз удивляюсь, как это невозможно.
– Они на заднем дворе, в бассейне резвятся.
Бросаю взгляд в окно, киваю.
– Понял. Спасибо.
Разворачиваюсь, чтобы уйти, и отрицательно мотаю головой на предложение приготовить мне что-нибудь перекусить с дороги.
– Позже, Анна Дмитриевна, я с Ульяной поем.
– Хорошо, Егор Владиславович. Я тогда пока ваш любимый салат с сердцем приготовлю. Ульяночка как раз утром из подпола банку маринованных огурчиков достала, должны были остаться.
Усмехаюсь…
Ага, в этот раз маринованные огурчики в ход пошли… А в прошлый были тортики и мандарины.
На задний двор выхожу через французские распашные двери гостиной. Едва сбегаю со ступеней, как до слуха доносится любимый смех и нежный воркующий голосок, который никогда ни с каким иным не спутаю.
Улыбка сама собой рождается на губах.
Лужайку пересекаю, уже заранее предвкушая очаровательную картину, которую увижу. И всё равно сердце сбивается с ритма и начинает частить в груди, когда глазами выцепляю три тоненькие фигурки. Две из них с визгом и писком барахтаются в детском бассейне-лягушатнике, а третья, сидя на резиновом коврике в ярко-желтом купальнике, звонко смеется.
– И как водичка?! – интересуюсь, привлекая к себе внимание. – Тёплая?
Тимка и Тома одновременно вскидывают темноволосые, как у меня, головки, округляют зеленые, как у их мамочки, глазки и, перебивая друг друга, удивленно кричат:
– Папа! Папа пли-ехал!
– Мама, это папа!
Наперегонки переползают через невысокий резиновый бортик бассейна, и со всех ног устремляются ко мне.
А я на минутку проваливаюсь в прошлое.
В тот момент, когда после двенадцати часов моего персонального ада – время, которое Уля провела в родзале, давая жизнь нашим детям, а я бешеным зверем метался по коридору, не зная, как помочь любимой и ругая себя почем зря, что подчинился ее просьбе и отпустил ее рожать одну, – меня провели к палате и разрешили пройти.
И я прошел…
Почти…
Распахнул дверь и застыл истуканом, не в силах сделать шаг. Моя любимая девочка держала на руках пищащий розовый свёрток, а синий, посапывающий в кроватке, поглаживала ладошкой. И смотрела на меня таким невероятно счастливым взглядом, что меня аж изнутри распирало, руки тряслись и слезы на глазах наворачивались.
– Знакомься, родной. Это наши сын и дочка, и они очень хотят сказать своему папочке «Привет», – прошептала Уля, мягко улыбаясь.
И только прижав ее к себе и поцеловав, я окончательно поверил, что моя девочка справилась, она в порядке, она здесь, со мной. И теперь всё точно будет хорошо.
– Папа! Папа бели меня на вучки!
– И я хочу! И меня бери!
Возгласы детей возвращают меня назад в реальность.
Обмениваюсь с Ульяной понимающими улыбками и присаживаюсь на корточки. Развожу руки в стороны, позволяя сыну и дочке упасть в мои объятия, а в следующий миг отработанным до автоматизма жестом подхватываю их обоих под попы и, прижимая к себе, вскидываю вверх.
Выпрямляюсь и спешу к супруге.
– Папоська, мы скучали! – обвивая тонкими ручками мою шею, доверительно сообщает Тамара.
– Да, папа. Сильно! – подтверждает Тимур.
– Я тоже по всем вам очень-очень скучал!
Целую по очереди слегка загорелые детские щечки и, остановившись возле бассейна, придерживая драгоценные ноши, присаживаюсь на зеленый газон. Отпускаю непосед назад в воду и наклоняюсь к Ульяне, чтобы наконец-то почувствовать сладость ее мягких, сочных губ, наполнить легкие теплым, цветочным ароматом ее кожи и в конце концов осознать, что вот теперь я точно дома. На своем месте. Там, где должен.
– Как ты, родная? Всё хорошо? – притягиваю к себе Савушку поближе, накрываю ладонью едва заметный животик и с удовольствием окунаюсь в ее наполненные любовью зеленые глаза.
– Теперь да. Всё хорошо, – жмурится она, прижимаясь виском к моему плечу. – Когда ты рядом, иначе не бывает.
