В горе и в радости (СИ) - Резник Юлия

— Ты не сможешь, все твои счета заблокированы!

— Ну, это здесь, — замечает Леван и, конечно, тут же понимает, что угодил в расставленную мной ловушку. Его глаза злобно сверкают.

— Папа может подать соответствующий запрос в интерпол и полностью перекрыть тебе кислород. Пока местные власти будут разбираться, что да как…

— Ну ты и с-с-с…

— Тише-тише, я все же мать твоего ребенка! Так что? Ты готов?

— К чему? — выплевывает Кахиани.

— Поработать на благо общества?

Леван моргает, будто я предложила ему не волонтёрство, а пожизненный срок. И медленно опускается обратно на стул, растирая переносицу. Даже его нос совершенен в противовес всем стереотипам.

— Женя… — Леван отнимает ладонь от лица. — Я всю свою жизнь строил так, чтобы мне не приходилось заниматься тем, чего мне не хочется. А ты предлагаешь мне разгружать гуманитарку и раздавать кашу бомжам?

— Тебе напомнить, что ты теперь тоже бомж? Войди в положение!

Сиропа, сочащегося из моего голоса, хватит, чтобы полить пару порций так любимых Ниной оладушков. У Кахиани от него сводит зубы. Он снова встает, опираясь на стол руками, склоняется надо мной, и я так отчетливо понимаю, что мы на грани. Что я вот-вот перегну палку…

— На самом деле ты немного не так себе представляешь нашу работу. От волонтеров обычно ничего такого не требуется. Отвезти-привезти еду или лекарства нуждающимся… Ну, может, помочь с чем-то по дому немощным. И все в таком духе.

— На чем отвезти, Женя? Благодаря тебе у меня даже прав нет!

— Уверена, мы что-нибудь придумаем. В конце концов, есть еще общественный транспорт.

— Общественный, — повторяет про себя Кахиани, будто пробуя это слово на вкус. — Ты спятила. Но какой у меня выбор, правда?

— Так ты согласен?

— Иди, говори отцу. Пусть меня выпускают. Гребаные беспредельщики, — бормочет под нос.

— Ты что-то сказал?

— Тебе послышалось. Давай, иди…

Я возвращаюсь в кабинет отца уверенным шагом, но внутри всё вибрирует, будто я только что пыталась приручить дикого зверя. Толкаю дверь и… зависаю. Посреди кабинета, прямо на ковре, мой грозный родитель, человек, от одного взгляда которого у полгорода поджилки трясутся, сидит на корточках, изображая лошадь. На спине у него, сияя, как лампочка Ильича, восседает Нина в тренировочных бриджах, шлеме и с плёткой наперевес.

— Но-о-о! — командует дочь.

— Тебе недостаточно было тренировки? — смеюсь.

Отец смущенно выпрямляется. Нина вцепляется ему в плечи, и выходит какой-то странный гибрид рысака и шахматного коня. Я ухохатываюсь. Наверное, это нервное. Отец аккуратно снимает Нину со спины. Поправляет рубашку и гордо вскидывает голову.

— Ну, что там этот?

— Ничего. Выпускай его. Посидел, подумал над своим поведением, и хватит, — вздыхаю я.

— Только не говори, что он опять запудрил тебе мозги! — подбирается отец. Я возмущенно подбочениваюсь.

— Я что, похожа на дуру?!

— Да вроде нет. Но если ты подпустишь его к себе ближе, чем на три метра... — Он даже поднимает палец.

— Не подпущу!

— Хорошо. Потому что при первой же подозрительной фигне я его прикрою так, что даже модные адвокаты не помогут. Поняла?

— Да пофиг, — пожимаю плечами. — Почему ты этим угрожаешь мне?

Потому что не верит, что я реально не поведусь на сказочки Левана. Потому что думает, будто я не усвоила урока! А я усвоила. От этого козла надо держаться подальше. Другое дело, что непонятно как. У нас же общий ребенок, и если он захочет общаться с дочерью, кто я такая, чтобы им в этом мешать? Особенно если того же захочет и Нина. Впрочем, пока Кахиани не выказывал особого желания с ней встретиться. Или… Это подразумевалось само собой, учитывая тот факт, что он собирается жить с нами в одной квартире?

Ага… Как бы ни так. Я ничего… абсолютно ничего не знаю о человеке, которым он стал за шесть лет, прошедших с нашей последней встречи. Если бы я была одна — еще ладно. Но разве я могу позволить ему войти в дом, где живет беззащитный ребенок?

«Ты уже решила, что нет!» — приходится напомнить себе, чтобы как-то прервать порочный круг, по которому бегают мои мысли.

— Угрожаешь, — не слишком похоже пародирует мой голос отец. — Как будто я тебе когда-нибудь угрожал! Так… Предупреждаю просто. Иначе как мне вас уберечь?

Нина, заскучав от нашего разговора, садится в дедово кресло, берет в руки папку с отцовской секретной почтой.

— Пап! — только успеваю пискнуть. — Нина, положи на место!

Ох, как будто был шанс, что этот маленький демон меня послушается!

— О! — произносит Нина с восхищением. — Дед, ты рисуешь?

Отец резко оборачивается.

— Я-я-я? — тянет с такой брезгливостью, будто его обвинили в какой-то непристойности.

Нина демонстрирует лист, на котором жирным маркером набросан фоторобот лысого мужика средних лет. Очень подозрительного вида.

— Он похож на нашего соседа сверху! — искренне восторгается дочь. — Который сверлит с утра пораньше!

Я сгибаюсь пополам, умирая со смеху, а отец издает звук, смахивающий на тот, с которым старый принтер зажёвывает бумагу.

— Нина, положи на место! Быстро! — рявкает на внучку, но если в этом мире есть кто-то, на кого это все не действует, то это — моя дочь.

— Этот дядя преступник? — спрашивает она с неподдельным интересом. — Его надо поймать? А можно я пойду с вами? Я умею скакать быстро-быстро! Мы его обязательно догоним, — и она вскакивает из кресла и делает три прыжка, демонстрируя деду пресловутое «природное чувство баланса».

— Нина! — вскидываемся мы хором.

Дочь делает последний прыжок — и задевает кружку с кофе, которую отец аккуратно отодвинул в самый дальний угол стола, предполагая, что там она точно в безопасности. Возможно, так и было, но ровно до того момента, как в зоне доступа не появилась Нина. Жидкость описывает в воздухе красивую дугу и выплескивается прямо на стопку свежих документов, аккуратно подписанных отцом утром.

Отец застывает. Дочурка смотрит на всё это и произносит:

— Ой.

В этом «ой» искреннего сожаления — хорошо, если процентов сорок. Остальное — неприкрытое восхищение эффектностью произошедшего.

— Женя… — медленно выдыхает отец, не отрывая взгляда от мокнущей стопки. — Забери, пожалуйста, этого мелкого диверсанта.

— Слышала, Нин? Давай. Собирайся…

Нина покладисто кивает. Она может быть какой угодно сумасбродной, чего в ней не отнять — так это чуткости, подсказывающей, что сейчас самое время остановиться.

— Пока, дедуль. Извини, что я разлила твой кофе, — покаянно отводит глазки, целуя деда в покрытую щетиной щеку. Отец с широкой улыбкой качает головой. Нинкины уловки, конечно, он разгадывает только так. Другое дело, что противостоять им он по дефолту не может.

Утаскиваю Нину подальше от документов, кофе и потенциального государственного переворота, который она могла бы устроить при должном уровне скуки.

Дорога домой проходит мирно: Нина рассказывает мне про тренировку, как её любимый Гоген сегодня «притворился умирающим», чтобы не делать галоп, и как тренер сказала, что однажды из Нины выйдет отличный спортсмен, если она хотя бы изредка станет слушать указания взрослых. Я со смехом интересуюсь, каковы шансы, что это случится. Дочь с серьезным видом меня заверяет, что такой шанс есть всегда.

Сразу по возвращении Нина, переодевшись, усаживается смотреть мультфильм, одновременно строя домики из кубиков. Диагнозов нам не ставили, но что у моей дочери СДВГ, понять нетрудно. Я же, убедившись, что у нее все в порядке, беру на поводок беснующуюся Аперольку. Собаку хотела Нина, а гуляю с ней я. Такая вот взрослая селява.

Подхватываю под пузо Аперольку, которая всем своим видом показывает, что готова выскочить в подъезд раньше меня.

— Рядом! — наставляю я, хотя знаю, что это пустое. Аперолька тянет так, будто в прошлой жизни была паровозом.

Выходим во двор, и дальше через парк. Прохладно. А так хочется тепла. Абсолютно счастливая Аперолька носится по кругу на поводке. Я же представляю, как вернусь домой, налью себе чай, поглажу костюм, в котором планирую пойти на завтрашнюю встречу со спонсорами, и, наконец, прилягу.