Цена твоей покорности - Стоун Ника

Мы остались одни.

Тишина в комнате стала осязаемой, густой, пропитанной треском дров в камине и ароматом её жасминовых духов, который сейчас, без присутствия посторонних, казался удушающим. Я поднялся, не торопясь налил себе еще виски и повернулся к ней.

Анна сидела всё в той же позе. Но стоило мне сделать первый шаг в её сторону, как её идеальная осанка дрогнула. Она шумно, судорожно втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы.

— Ну вот мы и без свидетелей, Анечка, — я подошел вплотную, останавливаясь так близко, что носки моих туфель коснулись подола её платья.

Я поставил стакан на стол и наклонился, перехватывая пальцами её подбородок. Моя ладонь, огрубевшая от жесткого труда и тренировок, контрастировала с её шелковистой, невероятно нежной кожей. Я сжал её челюсть чуть сильнее, чем требовали приличия, заставляя закинуть голову и посмотреть мне прямо в глаза.

Её губы приоткрылись, дыхание стало частым, прерывистым. В этих огромных темных глазах плескался чистый, первобытный страх, но под ним… под ним я разглядел то, что заставило мою кровь мгновенно превратиться в жидкий огонь.

Там было голодное, темное влечение. Наше общее проклятие, которое не смогли выжечь ни годы, ни её предательство.

Её тело предавало её прямо сейчас: я видел, как побледнели её щеки, как соски отчетливо проступили сквозь тонкую ткань изумрудного шелка, отзываясь на мою близость.

— Всё такая же гордая, — тихо, почти шепотом произнес я, проводя большим пальцем по её нижней губе, заставляя её слегка деформироваться. — Сидишь здесь, как королева на троне. А твой муж только что продал тебя мне за подпись на контракте. Ты ведь понимаешь это? Он оставил тебя здесь, зная, что я могу сделать с тобой всё, что захочу.

— Марк… пожалуйста… — её голос сорвался на хриплый, едва слышный выдох.

Это имя, произнесенное её губами впервые за пятнадцать лет, ударило меня под дых, выбивая остатки хваленого самоконтроля.

— Что «пожалуйста»? — я наклонился еще ниже, так что мои губы почти касались её уха, ловя её горячее, паническое дыхание. — Пожалуйста, не напоминать тебе, кем ты стала? Или пожалуйста, не трогать тебя? Но ты ведь сама пришла в мой капкан, принцесса. Твой покойный папочка больше не спрячет тебя за своими силовиками. Твой муж — ничтожество. Ты осталась один на один со своим прошлым. Со мной.

Я медленно опустил ладонь от подбородка ниже, к её шее, чувствуя, как под моими пальцами бешено, на пределе стучит её пульс.

Моя рука скользнула по закрытому вороту платья, сминая шелк, и остановилась прямо над её сердцем. Она вздрогнула, из её груди вырвался тихий, прерывистый стон, который она попыталась задушить, прикусив губу.

— Ты ненавидишь меня, — выдохнула она, закрывая глаза, но не пытаясь оттолкнуть мою руку.

— Ненавижу, — согласился я, чувствуя, как внутри меня окончательно срывает все тормоза от этой невыносимой, болезненной близости. — Я ненавижу тебя так сильно, что готов сжечь этот город дотла, лишь бы выжечь тебя из своей памяти. Но сначала ты заплатишь мне всё до последней капли, Анна. Каждую секунду той боли, которую я пережил по твоей вине.

Я резко потянул её за руку, заставляя подняться со стула, и прижал её спиной к холодной стене рядом с камином.

Шелковое платье взметнулось, обнажая её колени, а моё тело навалилось сверху, намертво фиксируя её между каменной кладкой и моим жестким, сгорающим от вожделения телом.

Ловушка захлопнулась, и пути назад больше не было.

Глава 7. Точка излома

Анна

Холод штукатурки прошил спину сквозь тонкую ткань платья, но я почти не почувствовала его — все мое существо сейчас было сосредоточено на тяжелой, обжигающей массе тела Марка, навалившейся сверху.

Он зажал меня между каменной кладкой камина и собственной грудью, намертво лишая возможности сделать полноценный вдох.

В кабинете пахло смолой, дорогим табаком и им — тем самым терпким, мускусным запахом чистой мужской кожи, который я безуспешно пыталась выжечь из своей памяти все эти годы.

Я открыла глаза, натыкаясь на его серый, потемневший взгляд исподлобья. Жизнь не пощадила его, она выковала из него бронированного, циничного хищника, и виной этому была я.

— Ну что, принцесса, — его голос, низкий, вибрирующий где-то у меня в груди, прозвучал как приговор. — Поиграем по твоим правилам? По правилам мира, где у всего есть цена?

Мои пальцы, до этого бессильно прижатые к его плечам, непроизвольно сжались, сминая дорогую ткань его черной рубашки. Под моими ладонями перекатывались жесткие, плотные жгуты мышц.

Тот прежний Марк был худым и жилистым, этот — казался огромным, подавляющим. Его крупная ладонь медленно переместилась с моей шеи выше, пальцы грубо запутались в волосах, безжалостно руша безупречную вечернюю укладку.

Шпильки с тихим стуком посыпались на паркет, тяжелые пряди упали на плечи, и я увидела, как в его зрачках вспыхнуло что-то первобытное и опасное.

— Ты пришла сюда ради него? — Марк наклонился еще ниже, его губы почти касались моих, но в этих словах не было ни капли нежности. Только выдержанная, скопившаяся за полтора десятилетия ярость. — Ради этого слизняка, который оставил тебя здесь, чтобы спасти свою шкуру?

— Нет, — выдохнула, и этот звук затерялся между нами. Щёки горели от яростного прилива крови, выдавая меня с головой.

Я не могла сказать ему правду. Не могла признаться, что пошла за Игорем только потому, что у меня не было сил сопротивляться, и потому, что внутри, в самом темном углу моей иссушенной души, жила безумная, эгоистичная надежда еще раз увидеть его. Хотя бы на расстоянии. Хотя бы ледяным, чужим и презирающим.

Марк не стал слушать. Его губы обрушились на мои — жестко, требовательно, с каким-то карающим, голодным отчаянием.

Это не было похожим на наши прежние юношеские поцелуи. В этом не было трепета. Его зубы больно прикусили мою нижнюю губу, заставляя меня тихо вскрикнуть, и в этот же миг его язык ворвался внутрь, забирая все мое дыхание, подчиняя себе мой рот так же властно, как он подчинял этот город.

Внизу живота отозвалось такой резкой, горячей волной, что у меня подкосились ноги. Если бы не его сильное тело, удерживающее меня у стены, я бы просто упала.

Пятнадцать лет онемения, пятнадцать лет серого, безвкусного существования в браке, который был лишь юридической сделкой, рассыпались от одного этого грубого прикосновения. Мое тело, дремавшее в сытом коконе, просыпалось с такой ошеломляющей, болезненной скоростью, что мне захотелось закричать.

Его свободная рука скользила по моему бедру, бесцеремонно задирая подол изумрудного платья.

Жесткие пальцы Марка обжигали кожу сквозь тонкий капрон чулок. Он дышал тяжело, прерывисто, его грудь вздымалась, толкаясь в мою.

В каждом его движении сквозила эта страшная двойственность: он хотел наказать меня, хотел унизить за то давнее предательство, но его собственное тело выдавало его с головой — оно жаждало меня с той же неистовой, разрушительной силой.

Когда его ладонь накрыла мое бедро, сжимая его до легкой боли, я запрокинула голову, кусая губы, чтобы не застонать во весь голос. Из моих глаз вопреки воле покатились горячие слезы, оставляя влажные дорожки на лице.

Это было унизительно. Я ненавидела себя за эту слабость, за то, что от одного его жесткого прикосновения, от его тяжелого веса и злости у меня кружилась голова, а разум полностью отключался.

— Марк… — прошептала я в его приоткрытые губы, растворяясь в этом запретном, пропитанном обидой и страстью хаосе. — Пожалуйста…

Он на секунду замер, глядя на мои слезы своими потемневшими, почти черными от нахлынувшего вожделения глазами. На его жестком лице проступила едва заметная судорога, но взгляд остался непреклонным. В нем не было жалости. Только первобытное право сильного, который пришел забрать то, что принадлежит ему по праву.