Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

— Тая, — я решила зайти с другой стороны, — почему вы почти не выходите из дома?

Она удивленно подняла брови.

— Я выхожу.

— Редко. Очень редко. Соседи вас почти не видят. В город вы не ездите. Даже за продуктами — доставка.

Она помолчала. Потом пожала плечами — жест получился каким-то обреченным.

— Мне некуда идти.

— В смысле?

— В смысле, — она посмотрела мне в глаза, и я увидела в них что-то темное, глубокое, запрятанное далеко-далеко, — мне некуда идти, потому что мой мир здесь. В этом доме. С этими людьми. Я не хочу никуда выходить. Я не хочу никого видеть. У меня есть все, что мне нужно. Лев. Саша. Мои книги. Мои розы.

— Розы мертвы, — заметил Воронов.

— Сейчас — да. Сейчас зима. Но весной они расцветут. Они всегда расцветают.

Она улыбнулась — и эта улыбка была такой же странной, как и все в этом доме. Слишком светлой. Слишком спокойной. Слишком... отстраненной.

— Доктор Абрикосова, — она вдруг обратилась прямо ко мне, игнорируя Воронова. — Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что я жертва. Что мой муж — монстр, а я — его пленница, которая построила систему камер, чтобы защититься. Или что я его сообщница и все знаю о трупах. Да?

Я молчала. Она попала в точку.

— Это не так, — сказала она тихо. — Я не жертва. И не сообщница. Я просто женщина, которая любит своего мужа. И верит в его невиновность. И сделает все, чтобы доказать это.

— Все? — переспросила я.

— Все, — повторила она, и в ее голосе прозвучала та самая сталь, которую я уже слышала раньше. Та сталь, которая не вязалась с ее кукольной внешностью и тихим голосом. Сталь, которая говорила: эта женщина не сломается. Ни под давлением. Ни под угрозами. Ни под чем.

Я закрыла блокнот.

— Спасибо, Тая. На сегодня достаточно.

— Вы мне верите?

— Я вам... — я помедлила, подбирая слово, —... я вас слушаю. Это моя работа. Слушать. А верить — это не моя компетенция.

Она кивнула, будто мой ответ ее устроил. Проводила нас до двери. И когда мы уже выходили, вдруг сказала — тихо, почти шепотом:

— Знаете, что самое страшное во всей этой истории?

— Что? — я обернулась.

— Что я действительно не знаю, кто убил этих женщин. Но я знаю, что каждая из них чья-то дочь. Чья-то сестра. Может быть, чья-то мать. И тот, кто это сделал, — он все еще там. — Она кивнула в сторону леса. — Он ходит где-то там. Дышит тем же воздухом, что и мы. И я не знаю, кто он. И от этого мне страшно. По-настоящему страшно.

Она закрыла дверь. Мы с Вороновым стояли на крыльце, глядя друг на друга.

— Ну? — спросил он. — Что думаешь?

— Думаю, — медленно произнесла я, — что она либо абсолютно искренна и невиновна, либо она лучшая актриса, которую я когда-либо видела. И в обоих случаях у нас проблемы.

— Почему?

— Потому что если она искренна, значит, убийца — кто-то другой. И мы понятия не имеем, кто. А если она актриса... — я вздохнула, —...то мы имеем дело с парой, которая играет в такую многослойную игру, что нам понадобятся годы, чтобы распутать их ложь.

Мы сели в машину. Я посмотрела на дом Полянских в зеркало заднего вида. Он стоял тихий, уютный, с качелями и розами. И тридцатью пятью камерами, которые смотрели на мир немигающими цифровыми глазами.

— Что дальше? — спросил Воронов.

— Дальше — проверяем историю со взломом. И ищем то, чего мы еще не видим. Потому что в этом деле, Серёж, самое важное всегда остается за кадром.

Он кивнул и завел двигатель.

Глава 7. Тот, кто стоит за кадром, или Слепые зоны идеальной системы

Офис встретил нас привычным запахом пыли и остывшего кофе. Я скинула пальто на стул, включила свой ноутбук и уставилась в стену, где Воронов предусмотрительно развесил распечатки — фотографии жертв, карту местности, схему дома Полянских с отметками всех тридцати пяти камер. Это была наша «стена безумия», как называл ее Серёга. Стена, на которой факты складывались в узор, похожий на бред сумасшедшего.

Я сидела и думала. Что-то не давало мне покоя с самого первого дня, какая-то заноза в мозгу, которую я не могла вытащить.

— Серёж, — сказала я, не отрывая взгляда от карты, — давай рассуждать логически.

— Валяй. — Он уже сидел за своим компьютером, что-то выщелкивая мышкой.

— Если это не они — не Лев и не Тая, — то почему убийца выбрал место рядом с их домом? Это же идиотизм. Свалка трупов в ста метрах от жилого дома — это либо наглость, граничащая с безумием, либо послание. Либо желание подставить.

— Либо удобство, — буркнул Серёга, не отрываясь от экрана. — Убил, вынес в ближайший овраг, присыпал листвой. Лень — двигатель прогресса.

— Лень? Семь раз? В течение года? И ни разу не попался? Нет, тут что-то другое.

Я встала и подошла к карте. Вот дом Полянских — уютный кирпичный коттедж. Вот забор. Вот лес. Вот овраг, где нашли тела. Сто метров. Всего сто метров от детской спальни, от кухни, от качелей.

— И второй вопрос, — продолжала я. — Если они виновны — Лев, или Тая, или оба вместе, — то почему они позволили сыну играть в том лесу? Почему не запретили? Почему не поставили забор дальше? Почему не засадили овраг колючей проволокой? Они же не идиоты. Если ты прячешь трупы у себя за домом, ты не пускаешь ребенка гулять в ту сторону. Ты ставишь забор. Ты придумываешь страшную сказку про злого волка, который живет в овраге. Ты делаешь хоть что-то.

— Может, они и делали? — Воронов наконец оторвался от монитора и повернулся ко мне. — Может, Саша просто ослушался? Дети такие. Скажешь «нельзя» — они обязательно полезут.

— И поэтому он так спокоен? — я покачала головой. — Ты видел шестилетнего ребенка, который нашел человеческую руку, а потом — целое захоронение, и рассуждает об этом как о пазле? Как о задачке из учебника?

— Он увлекается детективами, — пожал плечами Воронов, но голос его звучал неуверенно. — Тая говорила, он читает. Много читает. Может, психика включила защитную реакцию? Тела для него — не живые когда-то люди, а... интересное приключение? Загадка? Квест?

— Это возможно, — признала я. — Детская психика действительно способна на такую диссоциацию. Смерть как абстракция. Особенно если ребенок не видел самих убийств, а только результат. Но здесь что-то глубже, Серёж. Ты сам говорил — он ведет себя как маленький криминалист. Не как испуганный мальчик, который прячется за маму. А как человек, который... ждал этого. Или был готов.

— К чему ты клонишь?

— Я не знаю, — честно призналась я. — Но мальчик — ключ. Либо он знает больше, чем говорит. Либо он часть чего-то, чего мы пока не понимаем. Либо и то, и другое.

Воронов кивнул и снова уткнулся в компьютер. Я видела, как он открывает какие-то папки, сверяет даты, щелкает мышкой. Я вернулась к своим записям, пытаясь систематизировать то, что мы знали. Жертвы — семь проституток. Никаких связей между ними, кроме профессии и места обнаружения тел. Никаких свидетелей. Никаких улик. Никакого...

— Тань.

Голос Серёги изменился. Он больше не был уставшим или задумчивым. Он был острым. Таким голосом он говорил только тогда, когда нащупывал что-то важное.

— Что? — я подошла к нему.

— Даты убийств. Дай еще раз.

Я взяла со стола распечатку и протянула ему.

— Зачем?

— Мы будем смотреть не дом, — сказал он, и в его глазах загорелся тот самый охотничий азарт, который я так хорошо знала. — Мы будем смотреть, что происходило снаружи дома.

— Серёж, трупы дальше от дома. Та территория не просматривается камерами. Мы это уже выяснили.

— Да, — он кивнул, не отрывая взгляда от экрана. — Территория оврага не просматривается. Но если убийцу тянуло сюда... из-за семьи Полянских... если брать за основу версию, что это кто-то посторонний, а не Лев...

— То он мог подходить к дому ближе, чем нужно, — закончила я за него, и меня осенило. — Он мог наблюдать. Мог следить. Мог подходить к забору, к камерам, к окнам. И тогда...