Анна Премоли
Простая история любви
Anna Premoli
E SOLO UNA STORIA D'AMORE
Copyright © 2016
Newton Compton editori s.r.l.,
all rights reserved.
© Дроздова П. Б., перевод, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *
Алессандре – женщине в окружении всех вообразимых и невообразимых оттенков розового. Силы и мужества!
Я влюбился в тебя
случайно, от нечего делать,
днем я хотел с кем-то встречаться,
а по ночам – о ком-то мечтать.
Я влюбился в тебя
от невыносимого одиночества,
днем я хотел говорить о своих мечтах,
а по ночам – говорить о любви.
Луиджи Тенко, «Я влюбился в тебя»
– А с чего все началось? – спросила она. – Я могу понять, что, однажды зародившись, ваши чувства ко мне стали постепенно расти, но что заставило вас влюбиться в меня изначально?
– Я не могу назвать времени, или места, или взгляда, или слов, ставших началом моей любви. Это было слишком давно. Я был влюблен еще до того, как сам осознал это.
Джейн Остин, «Гордость и предубеждение»
Глава 1
Эйдан
Ненавижу Нью-Йорк в конце октября.
Ну правда, я не понимаю: какой смысл торчать в месте, где царят настолько жуткий холод и влажность, в месяце, который и сам по себе уже ничем особенным не отличается, при том, что у меня есть дом в Санта-Монике, гораздо более солнечной и уютной в это время года.
Мне нравится думать, что я – парень не промах, а парни не промах, если у них есть выбор между вечными ливнями и неизменным солнцем, как правило, выбирают последнее.
Вот именно – как правило.
Проблема в том, что в моей жизни присутствует куча людей, убежденных, будто высокая влажность способствует вдохновению, но с учетом моего не слишком прочного положения мне трудно доказать им, как сильно они неправы. Именно поэтому в конце концов и случился Нью-Йорк в октябре.
К моему большому сожалению.
– Ну что… – осторожно начинает мой агент, а по совместительству и давний друг Норман Моррисон, слегка подавшись над рабочим столом в мою сторону. Я неоднократно подкалывал его тем, что родители одарили его не самым удачным сочетанием какого-то бухгалтерского имени с фамилией рок-звезды. Ему следовало бы сменить либо одно, либо другое, потому что, стоящие рядом, они производят довольно нелепое впечатление. Почти выводящее из равновесия. Да, я из тех, кто способен выйти из равновесия даже из-за такой ерунды.
– Ну что, – эхом откликаюсь я в свою очередь, старательно изображая на лице ослепительную дежурную улыбку. Если я что и усвоил в эти последние несколько лет, так это то, что когда речь заходит о делах, друг перестает относиться к тебе как к другу. И уж тем более когда деньги, выложенные на условный стол, составляют не самую пустячную сумму.
– У тебя все хорошо – теперь, когда ты снова вернулся в Нью-Йорк? – интересуется он притворно-небрежным тоном.
Мне непонятно, к чему он тратит время на светские любезности вместо того, чтобы спросить меня напрямую. Все эти танцы вокруг неудобной темы начинают действовать мне на нервы. В том числе и потому, что теперь я, можно сказать, свыкся – читай, смирился – с тем, что всех людей, с которыми я так или иначе общаюсь, интересует исключительно одно: когда выйдет моя новая книга? Никто не спрашивает меня, что я думаю о президентских выборах и о шансах Трампа на то, что он станет президентом и поведет страну к гибели, никого не волнует мой скромный взгляд на скачкообразное повышение ставок ФРС. Весь ужас в том, что в отношении любой темы мне найдется сказать больше, чем в отношении моей книги.
Потому что нет никакой книги.
Есть только полное дерьмо.
А Норман не вчера родился.
– Все отвратительно, спасибо, что спросил. Из-за этой гнусной нью-йоркской погоды сразу вылез наружу весь мой ревматизм.
– У тебя нет ревматизма, Эйдан, – возражает он с привычно-хмурым выражением лица.
– Ты ошибаешься: у меня не было ревматизма. В Калифорнии. Но с тех пор, как я снова оказался в Нью-Йорке, он появился как по волшебству. Милый подарочек от этого бесконечного дождя. Ты знаешь, что на этой неделе здесь пролилось воды больше, чем в Шотландии? Как раз вчера вечером об этом говорили в новостях…
Норман вздыхает и молча пристально смотрит мне в глаза. На мгновение я задаюсь вопросом, не готов ли он уже выйти из себя. Этот человек славится своим безграничным – порой едва ли не до смешного – терпением, но я – не самый легкий в общении собеседник. Можно сказать, совсем наоборот.
– Нет вдохновения? – интересуется он наконец уныло.
Я мог бы ему соврать, как всегда делал это раньше, но, может, дело в возрасте – в конце концов, тридцать пять лет дают о себе знать, – а может, меня уже самого достали все те сказки, которыми я кормлю и себя, и всех окружающих, но в кои-то веки я решаю выложить ему все начистоту.
– Нет, никакого, – отвечаю я делано легким тоном. Кто-то из нас двоих должен сохранять боевой дух. И уж конечно, не стоит ожидать, что это будет Норман.
Вместе мы с ним составляем чудную пару: я – пустоголовый придурок, а он – вечно мрачный бирюк. Из нас двоих мог бы получиться один нормальный человек.
– Черт побери… – бормочет мой агент, нервно проводя рукой по волосам и ероша свою светлую шевелюру, обычно уложенную волосок к волоску. – Ты понимаешь, что издательство просто растерзает нас на куски, если мы не представим вовремя что-нибудь, хотя бы похожее на роман? Эйдан, они заплатили внушительную сумму вот уже три года назад, а у нас нет даже начальных глав!
Как будто я нуждался в его напоминании… Неужели он думает, что за весь мой день найдется хоть одна минута, когда я не проклинаю себя за то, что не в состоянии написать эту проклятую книгу?
Когда-то писательство было единственным, что и правда давалось мне легко. Да, я был надутым индюком с бесстыжей рожей и ужасным характером, но я хотя бы умел писать. И в этом было существенное отличие. Теперь же все мои жуткие недостатки так и остаются при мне, однако у меня нет ничего, что могло бы их уравновесить. Кто бы мог подумать, что эта проклятая Пулитцеровская премия, которую я получил пять лет назад, фактически ознаменовала собой мой конец? Жизнь часто смеется над нами, и довольно жестоко.
– Не переживай. У нас еще есть пара месяцев, чтобы что-нибудь представить… – Я стараюсь говорить убедительно, хотя и сам не верю собственным словам. Одно дело – оптимизм, и совсем другое – явное безумие. Невзирая на бесчисленное множество моих недостатков, мне нравится питать иллюзии, что во мне осталось хоть какое-то подобие здравомыслия.
Норман смеется, хотя ему явно совсем не весело.
– Ты вообще отдаешь себе отчет, что у тебя было три года, когда ты мог заниматься исключительно этим новым проектом, и ты палец о палец не ударил? Целых три года, Эйдан!
Когда он так себя ведет, он напоминает мне моего отца. Вернее, нет, поправлюсь, он даже хуже моего отца.
– Да, три года. Но писателю нужна перезарядка, ему нужно жить, чтобы найти желанное вдохновение…
– Жить? Бегая по пляжу за пустоголовыми блондинками? – закипает он.
– Ну, они не все пустоголовые, – с готовностью поправляю его я. – Иногда какой-нибудь из них даже удается вставить в разговор пару осмысленных фраз. Подряд, я имею в виду.
– Это не смешно, – сухо заявляет он.
– Ошибаешься, очень даже смешно. Вот только внезапно все перестали понимать мое чувство юмора. Ты же помнишь, это та самая смесь цинизма и иронии, благодаря которой у меня разошлось несколько миллионных тиражей?
