Я подарю тебе новую жизнь
Юлия Резник
Глава 1
Телефон у Стаховича зазвонил прямо посреди рабочего совещания. Подключённые по видеосвязи губернаторы синхронно вздрогнули — каждый в своем окошке, и суетливо принялись проверять, уж не благодаря ли их невнимательности случился этот маленький казус. Гарант хмыкнул, бросил ленивый взгляд на экран огромного монитора, не без иронии размышляя над тем, почему они все такие пугливые, когда где-то справа жалобно скрипнуло кресло первого вице-премьера. Стахович поморщился — что ж они все так ерзают, а? И когда, наконец, это прекратится? И ерзание, и противный писк. Он устал как черт…
Кто-то из помощников осторожно просунулся между его креслом и креслом премьера:
— Олег Николаевич, кажется, это у вас, — пробубнил, как будто и сам не веря, что осмелился это сказать. Олег едва заметно нахмурился. Постучал по карманам. А ведь и правда, телефон мог быть только его. Экспериментальная разработка. Ничего особенного — с виду простенький кнопочный аппарат, как из девяностых. Никаких современных программ, мессенджеров… Да даже гребаного интернета! Зато все звонки шифровались так, что их невозможно было ни отследить, ни прослушать. И номер этот знали от силы пять человек во всем мире. В последний раз Стахович по нему разговаривал с год назад, когда ему сообщили о смерти матери.
Олег достал трубку. В зале повисла мертвая тишина. Даже картинка на мониторах закоротила от напряжения. Все понимали, что если первое лицо отвлекли от такого важного мероприятия, значит, назрел какой-то пиз*ец. А от того, что никто не знал, пиздец в какой именно области, очко сжималось у всех.
Стахович повернул к себе экран. Присутствующие инстинктивно втянули головы в плечи. «Ну, просто как нагадившие в тапки котята, ей богу!» — подумал президент и, наконец, опустил взгляд к бегущим по кругу цифрам. Еще сильнее нахмурился, а удостоверившись, что ему не чудится, едва не выронил трубку.
Такого просто не могло быть! Она же… никогда за эти двадцать лет… вообще ни разу не позволила себе набрать его номер первой. А ведь могла. Женщина, с которой связаны самые светлые воспоминания последних лет. Единственный островок нормальности в его абсолютно ненормальной жизни, наполненной постоянным риском, бесконечными выборами и ответственностью такого порядка, от которой у любого нормального человека давно бы поехала крыша. Но то у человека, да. Олег же чувствовал себя функцией. Механизмом, который обязан работать без сбоев и остановок.
Он сам себе не принадлежал. Просыпался всегда с рассветом, засыпал где придется и как, иной раз не сразу понимая, в каком он сейчас городе, да что там в городе… В стране какой, части света или часовом поясе. Его будил не будильник, а начальник управления протокола. И стоял над душой, докладывая что да как, пока Стахович чистил зубы, пил свой утренний кофе и разминался. Олег втянулся, привык. Он уже и не помнил другого графика. Когда от тебя, твоих решений зависят судьбы народов, в голове что-то в принципе безнадежно меняется. Ошибки тут меряются в лучшем случае экономическими потерями, а в худшем — жизнями. Чтобы как-то балансировать в этом враждебном мире, нужно было находить компромиссы, порой делая выбор между плохим и очень плохим. И либо нести ответственность за этот самый выбор, либо вообще не соваться в политику... Стахович обладал достаточным мужеством, чтобы не просто сунуться, но и прочно укрепиться на самых высших позициях.
Но в этом мире, в мире, где он сам себе не принадлежал, да, подчас разрываясь на части между людьми, которые постоянно от него что-то хотели — решений, указаний или приказов, был островок спокойствия — тихая придорожная гостиница на пути к морю… И была женщина, которая, так щедро отдавая себя, никогда ничего не просила взамен.
Происходящее ужасно его взволновало. Он почувствовал, как внутри него поднимается волна жара. Распирая грудь, заставляя клокотать что-то в горле.
Ни хрена себе!
Олег резко поднялся. Кресло отъехало назад и стукнулось о стену. По залу пронёсся едва слышный рокот. Чиновники, словно стая встревоженных голубей, начали суетливо перебирать бумаги, изображая бурную деятельность.
— Продолжим через пятнадцать минут, — бросил Стахович и, круто развернувшись, стремительно прошел к выходу. Охрана среагировала мгновенно — два бойца сорвались со своих точек, ещё двое, будто материализовавшись из воздуха, прикрыли фланг.
— Олег Николаевич, что-то случилось? — попытался выведать старший.
— Всё потом! — рявкнул Стахович.
Пара телохранителей, конечно же, отступила, впрочем, успев запросить и коридор, и лифты, и внутренний периметр. Психи первого лица не являлись достаточным основанием забить на протоколы безопасности.
Олег быстро миновал две приемные, свернул в технический коридор, где пахло холодным бетоном и пылью, и ткнул плечом в невзрачную дверь. Место, о котором знали только свои: бывшая серверная, теперь переделанная под тайную переговорную без окон, без связи и без единого проводка, способного передать звук наружу.
Там он, наконец, остановился. Плотно прикрыл за собой дверь. Сердце колотилось как ненормальное. Он даже удивился настолько бурной реакции. Провёл ладонью по лицу, пытаясь вернуть привычное самообладание, но внутри было такое месиво, что хоть кричи. Что это было? Страх? Страх, что с ней что-то случилось, тогда как он… он, признаться, был совсем к этому не готов?
Ну не могла она позвонить. Не могла! Она не звонила даже в те моменты, когда его заносило, и он, как ядом, пропитавшись ее теплом, смехом и легкостью, начинал фантазировать о том, что когда-нибудь... Стоп.
За время, что Олег суетился, телефон замолчал. Он хотел было перезвонить, но его опередили. Стахович набрал побольше воздуха, нажал кнопку приёма вызова и хрипло выдохнул:
— Да?
— Олег? — в обычно нежный спокойный голос пробрались истеричные нотки. Но он его узнал. Выдохнул от облегчения. Раз звонит — значит, все нормально. Остальное — решат. Еще бы они не решили.
— Слава богу! Олег…
На заднем фоне послышались какая-то возня и незнакомые голоса. Ничего необычного вроде бы, учитывая, где Леська работала, но Стахович напрягся.
— У тебя что-то случилось?
— Д-да. Наверное, — в трубке послышался тихий скулеж, — Олег, у меня пропал сын. То есть у нас. З-здесь п-полиция. Они говорят с-страш-шные вещи. Обвиняют Даника в каких-то немыслимых глупостях… Но это чушь. Он бы никогда, слышишь, никогда ничего плохого не сделал! Он хороший, умный маа-а-альчик, оч-чень п-похожий н-на тебя. Т-ты н-не мог бы п-помочь? Я уверена, что с ним случилась б-беда. Но они н-не хотят меня с-слушать. Ты не м-мог бы, Олег? Я ничего больше у тебя… никогда… ик… не попрошу. Пожалуйста. Олег. Хочешь, я на колени встану?
Вычленить суть из сбивчивого рассказа женщины было непросто. Но Стахович справился.
— Сколько лет?
— Ч-что?
— Сколько лет сыну, спрашиваю, соберись, Лесь. Совершеннолетний, нет?
— Пятнадцать ему… А ч-что?
Да ничего, наверное. Со стороны закона парню ничего не грозило, хоть совершеннолетним он бы оказался, хоть нет. Олег просто хотел для себя понимать, с кем ему придется иметь дело. Пятнадцать — это уже плюс-минус взрослый человек, так? Если, конечно, парню не передались некоторые ментальные особенности развития матери…
— Пятнадцать?! Пятнадцать, Лесь, ты серьезно?! — сорвало Стаховича.
— П-прости, — зарыдала в трубку. А он… Он не то что слез ее никогда не видел, он не видел ее в плохом настроении. Собственно, в этом и была ее особенность, да… В исключительных доброте и простодушии, граничащих где-то с глупостью. Этим она ему и нравилась. Своей чистотой. Полным отсутствием второго дна. Абсолютной неспособностью ни к каким манипуляциям, которых он за свою жизнь при власти наелся.
— Все-все, Лесь. Мы это потом обсудим. Сейчас дай-ка мне Игоря…
