Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма

Он подошел, взял телефон из моих ослабевших пальцев.

— Урок окончен. Теперь часть твоей жизни принадлежит не ему. И не мне. Тебе. Это и есть начало.

Я смотрела на него, ненавидя всей душой. Но сквозь ненависть пробивалось странное, горькое понимание. Он был прав. Этот гадкий, грязный поступок сделал меня отдельной от Макса. Я совершила выбор. Не между ними. Между прошлым и… неизвестным будущим.

— Что дальше? — прошептала я.

— Дальше ты идешь домой. И проживаешь эту вину. Не давишь ее. Чувствуешь. А завтра мы разберем твою ошибку. Слишком резкий отказ. Нужно было дать ему больше иллюзии заботы. Мягче опустить занавес.

Это было невыносимо цинично. И снова — безупречно логично. Я встала, чтобы уйти.

— И Алиса… — он остановил меня у двери. — Первая жертва — самая трудная. Потом становится легче. И это — самая большая опасность. Не потеряй это жжение. Оно напоминает, что ты еще живая.

Я вышла в пустой, холодный подъезд. Прижалась лбом к стене. Из глаз текли слезы — тихие, яростные, бессильные. Я только что сознательно ранила человека, который меня любит. По приказу другого. И часть меня, та самая темная, пробужденная им часть, шептала: это было необходимо. Это было… освобождение.

Я плакала не только о Максе. Я плакала о той Алисе, которая верила, что любовь — это только свет. Виктор грубо вывернул ее наизнанку, показав изнанку, сшитую из лжи, слабости и выбора наименьшего сопротивления.

Я шла домой, и вина глодала меня изнутри. Но под ней, как твердое, холодное дно, уже лежало новое знание. Я переступила черту. Обратного пути не было.

Впереди ждал завтрашний разбор ошибок. Уроки власти. И тихий, предательский голос, который спрашивал: а что, если он прав? Что если все, во что я верила, было просто удобной сказкой? Истина, как он говорил, всегда лежит в глубине. А я только что сделала первый шаг в эту ледяную, страшную, манящую глубину.

Глава 11. Порочный круг вины

Утро после того звонка было похоже на похмелье. Голова гудела от тяжелых, обрывочных мыслей, во рту стоял горький привкус. Я проснулась с четким, физическим ощущением вины — она лежала в желудке холодным камнем. Катя уже ушла, и тишина в комнате давила. Я ждала звонка Макса, готовясь к его вопросам, к его обиженному тону. Я репетировала в голове оправдания, которые звучали все более фальшиво даже для меня самой.

Но звонок не приходил. Тишина из его стороны была хуже любых слов. Он думал. Затаился. Или просто не знал, что сказать. Его молчание было новой, более изощренной пыткой. Я ловила себя на том, что каждые пять минут проверяю телефон, и каждый раз тихий ужас от того, что он не звонит, смешивался с облегчением. Я была готова к скандалу, но не к этому ледяному игнорированию. Он наказывал меня самым эффективным способом — лишая привычного потока любви и заботы.

К полудню я не выдержала. Написала первая:

— Как ты? Как вчера прошло?

Ответ пришел через двадцать минут. Сухо, без смайликов, без привычного «Лисенок».

— Нормально. Ты как, голова прошла?

Я почувствовала, как краснею. Ложь, которую я вчера продала, теперь возвращалась бумерангом и била меня же по лицу.

— Да, полегчало. Может, увидимся сегодня?

— Не сегодня. Занят. Может, завтра.

Он отдалился. Всего одним моим поступком, одной ложью. И Виктор этого добивался. Он хотел показать хрупкость этой связи, построенной на удобстве и иллюзиях. И у него получилось. Я сидела на кровати и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Макс был моим якорем. А теперь я дрейфовала в открытом море, и единственным ориентиром был маяк в виде холодных, серых глаз.

В четыре пришло смс от Виктора. Краткое, как удар кинжалом.

— В шесть. Будь готова к разбору полетов.

Его квартира встретила меня все той же безупречной, безразличной прохладой. Он сидел за своим мраморным островом на кухне, перед ним стоял ноутбук. Он не выглядел как ментор или соблазнитель. Он выглядел как хирург, готовящийся к вскрытию.

Садись. Рассказывай. Его реакция. Твои ощущения. Детально.

Я села на высокий барный стул, чувствуя себя студенткой на устном экзамене, который она заведомо провалила.

— Он обиделся. Отдалился. Не звонил весь день.

— Предсказуемо. Ты ранила его эго. Он ожидал, что его желания будут в приоритете. Ты показала обратное. Теперь твоя задача — не бегать за ним с извинениями. Дать ему переварить. Пусть скучает. Пусть сомневается. Сомнения — твой союзник. Они заставляют его вкладывать в тебя больше эмоциональных ресурсов, чтобы вернуть прежнюю стабильность. Ты не извинялась?

— Нет. Сказала, что полегчало, и предложила встретиться.

— И он отказал. Хорошо. Значит, урок усвоен. Ошибку допустил он. Он оттолкнул протянутую руку. Теперь моральное преимущество на твоей стороне. Маленькое, но преимущество.

Это была извращенная алгебра отношений. Каждое действие раскладывалось на цифры, каждое чувство — на тактические преимущества. Меня тошнило от этой холодной расчетливости. Но где-то в глубине, против моей воли, просыпалось понимание. Так оно и есть. Макс манипулировал моим чувством вины своим молчанием. Я пыталась манипулировать его чувством заботы, притворяясь больной. Мы обменивались ударами, только я делала это неумело, а он — инстинктивно.

— Я не хочу в этом участвовать, — слабо сказала я. — Я не хочу его так рассчитывать.

— Ты уже участвуешь. Ты просто делала это бессознательно и поэтому проигрывала. Я даю тебе карту местности. Выбор — идти по ней или продолжать блуждать в темноте и натыкаться на те же грабли — за тобой.

Он закрыл ноутбук и подошел ко мне. Слишком близко. Я почувствовала его запах, ощутила исходящее от тела тепло.

— А теперь следующий урок. Контроль над страхом. Страх — это инструмент. Им можно управлять. Твой самый большой страх сейчас — что Макс все узнает и бросит тебя. Так?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Хорошо. Мы материализуем этот страх. Чтобы ты увидела его лицо и перестала перед ним трепетать.

— Что… что ты имеешь в виду?

— Завтра ты придешь сюда не вечером. Днем. В три. И останешься до семи. На четыре часа. В течение этого времени ты не будешь отвечать на его звонки или сообщения. Если он позвонит более трех раз, ты сбросишь вызов. Без объяснений.

У меня перехватило дыхание. Это было уже не игрой в кошки-мышки. Это был открытый вызов. Прямая демонстрация власти — и над моим временем, и над моими отношениями.

— Он сойдет с ума! Он может приехать ко мне в общагу или… или начать звонить всем!

— Возможно. И тогда ты увидишь, как выглядит его любовь под стрессом. Как любят собственники. Это важное знание. Кроме того, — он слегка наклонил голову, — это проверка для тебя. Сможешь ли ты выдержать четыре часа в ожидании шторма. Сможешь ли ты не сломаться и не позвонить ему первой, успокаивая. Твоя задача — выдержать тишину. Его задача — в ней сгореть.

Это было безумием. Опасным, разрушительным безумием.

— Я не сделаю этого.

— Сделаешь. Потому что альтернатива — я звоню ему прямо сейчас и рассказываю, где ты была вчера вечером и о чем мы говорили. Выбирай — контролируемый взрыв сейчас или тотальная война, где у тебя не будет ни одного шанса.

В его глазах не было злобы. Была абсолютная, леденящая уверенность в том, что он делает. Он не просто ломал меня. Он перестраивал, закалял в горне собственных страхов. И я, заглядывая в эту пропасть, понимала, что другого пути нет. Он загнал меня в угол, из которого был только один выход — вперед, сквозь огонь.

— Хорошо, — прошептала я. — Я буду здесь завтра в три.

— Умная девочка. А теперь иди. Наслаждайся вечером в ожидании завтрашнего апокалипсиса. И помни — страх перед событием всегда хуже самого события.

Я шла домой, и мир вокруг казался ненастоящим, картонным. Я только что согласилась на эксперимент, который мог разрушить все, что у меня было. Но странное дело — камень вины в желудке будто растворился. Его место заняла леденящая, но четкая решимость. Почти азарт. Я боялась завтрашнего дня так, как никогда не боялась ничего. Но в этом страхе, как и обещал Виктор, была и странная, темная искра восторга. Я перестала быть жертвой обстоятельств. Я стала активным участником, пусть и на его условиях, пусть и в его игре.