Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

Стейси рассказывает мне о неудачном круизе, в который они отправились, когда мимо нас проносится Джеральд.

— Меньше болтайте, — говорит он, — и идите чуть быстрее.

— Это неправильно, что я желаю ему, чтобы он упал? — спрашивает Стейси.

Я смеюсь.

— Не так плохо, как то, что я активно планирую это осуществить.

Через несколько часов мы выходим из тропического леса на плато Шира — четкую границу между тропическим лесом и более сухими, бесплодными вересковыми пустошами, где Гидеон объявляет, что мы сделаем перерыв.

Я забираюсь на валун и вытягиваю руки над головой, оглядывая поросшую травой равнину и густые кроны деревьев внизу.

Здесь так много земли, так много зелени. Осознание того, что это всего лишь крошечный кусочек одной страны, окруженный другими странами, поражает меня с новой силой.

Я — муравей, один из миллионов муравьев, и мой вклад будет значить очень мало, если вообще будет. Для меня это облегчение.

Долгое время я считала, что у меня должна быть очень значимая жизнь, что мне нужно носить лучшую одежду, ходить на лучшие вечеринки и занимать лучшие места на Неделе моды, что мне нужно иметь работу, как у моего отца, такую, чтобы все останавливались у нашего столика в Le Cirque, чтобы отдать дань уважения, хотя я ненавижу, когда люди делают это.

Стоя здесь, я почти верю, что все это не имеет значения — получу я лучшее место на Неделе моды или никогда больше не приеду туда, ни для кого не будет иметь значения через сто лет и, вероятно, не имеет значения даже сейчас. Мой отец влиятелен и важен, но, через пятьдесят лет, от него, в лучшем случае, останется лишь сноска. А, если это не имеет значения, кем я решу стать? Потому, что вряд ли я останусь на том пути, которым иду сейчас.

Я сижу на валуне и смеюсь про себя, когда осознаю эти мысли. Неужели я собираюсь расти как личность? Очень надеюсь, что нет. Я не хочу, чтобы мой отец оказался прав, когда говорил о необходимости этой поездки.

— Мы в гребаной Африке, подруга, — говорит Алекс, присаживаясь рядом со мной. — Это дико, понимаешь?

Я улыбаюсь.

— Да. Очень дико. Это поражает.

Глупо так говорить, но Алекс не осудит меня, в основном потому, что он не такой засранец, как Миллер. Но на самом деле это очень круто, что я это делаю. Мне не терпится увидеть ландшафт в ближайшие дни, и я почти представляю, как в конце концов прощу своего отца.

Алекс достает пакет с жевательными червяками и вытряхивает несколько штук мне на колени.

— Я знаю, ты сказала, что не будешь есть сахар, но давай.

— Это был не самый лучший мой план, — отвечаю я, закидывая несколько штук в рот.

Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что нас не подслушивают.

— Итак, кто из вас двоих не хочет заниматься семейным бизнесом? — спрашиваю я, кивая в сторону его сестры.

Он смеется и вздыхает одновременно.

— Ни один из нас. Мэдди только что поступила в магистратуру по социальной работе, а я хочу получить лицензию на продажу недвижимости, и мы спорим по поводу того, кто первым скажет ему, что мы сходим с корабля.

На валуне рядом со мной появляются ноги. Мускулистые, загорелые ноги. Я поднимаю взгляд на хмурое лицо Миллера.

— Ты пьешь достаточно? — Спрашивает он.

— Миллер, мне двадцать восемь, а не двенадцать. Ты беспокоишься обо мне больше, чем моя мать.

— Это довольно низкая планка, — ворчит он в ответ. — Ты, наверное, научилась ползать, потому что она постоянно забывала тебя кормить.

— Это показывает, как много ты знаешь, — отвечаю я. — Я, наверное, научилась ползать, потому что она отказывалась давать мне что-то, кроме обезжиренного молока.

Алекс ждет, пока Миллер отойдет, и только потом поднимает бровь.

— Так вы двое действительно никогда не встречались?

Мой смех в равной степени отражает шок и веселье.

— Что? Нет. Он встречался с моей сестрой.

Он снова смотрит на Миллера.

— Для многих парней это не является неразрешимой проблемой.

— А для меня да, — твердо говорю я. — Особенно когда речь идет о нем.

Только позже, когда мы снова отправились в путь, я вспоминаю, что самым решающим фактором является не то, что Миллер встречался с Марен. А то, что я собираюсь выйти замуж за другого.

Я как бы забыла.

Мой отец сказал бы, что это плохой знак — то, что я надолго забываю о Блейке и не особо нуждаюсь в общении с ним, но у моего отца уже третий брак. Не то чтобы он мог утверждать, что у него есть рецепт успеха. И это не значит, что я не продумала все до конца.

Мне потребовалось время, чтобы начать встречаться после Роба, и еще больше времени ушло на то, чтобы встретить кого-то, с кем я могла бы быть вместе. И я действительно пыталась. Я встречалась с богатыми мужчинами и с бедными. Я встречалась с мужчинами, которые почти не говорили, и с мужчинами, которые не давали мне вставить ни слова. Я встречалась с мужчинами, которые не могли смириться с тем, что я не глупая, и с мужчинами, которые были одержимы идеей доказать мне, что я такая.

Я встречалась с мужчинами, которые берегли себя для брака, и в одном особенно запоминающемся случае я пошла на свидание с парнем, который попросил разрешения воспользоваться моей ванной, а потом вышел оттуда обнаженным… в самом начале свидания.

И, наконец, появился Блейк. Мы ходили на одни и те же вечеринки и знали одних и тех же людей. У него была настоящая работа, и он дождался разумного момента в наших отношениях, чтобы выйти из ванной голым. У него были интересы помимо выпивки и футбола, он бегал марафоны, недавно занялся джиу-джитсу. Он понимал требования моей работы.

Я знаю, что он не идеален. Он не Роб. Но мне не нужен идеал, и я не уверена, что смогу вынести еще одного Роба, потому что сомневаюсь, что переживу его потерю.

Блейк — это своего рода идеальный компромисс.

«Возможно, это единственная область твоей жизни, где ты не должна идти на компромисс, Котенок», — звучит голос отца в моей голове.

— Заткнись, папа, — говорю я вслух.

Если он подружился с Миллером, у него нет права осуждать меня за что бы то ни было.

Вторая половина подъема дается труднее, ведь мы поднялись на две тысячи футов. Джеральд, который идет впереди группы, кричит нам, чтобы мы не отставали, чем вызывает раздраженные взгляды Гидеона и портеров, которые продолжают говорить нам «pole, pole».

У меня болят квадрицепсы. Мне нужно в туалет, но я не хочу привлекать к себе внимание, чтобы Миллер заметил. Лия, идущая позади меня, рассказывает маме Мэдди, что от пастеризованного коровьего молока погибло больше людей, чем от бубонной чумы.

То, что я здесь, уже не кажется крутым. Мне плевать на виды. Я определенно не собираюсь расти как личность и никогда не прощу своего отца.

— Я бы хотел добраться туда до следующей зимы, — кричит Джеральд всем нам.

Надеюсь, Гидеон столкнет его с обрыва. Никто из нас не произносит ни слова.

Еще через несколько часов мы достигаем первого лагеря Шира, где останавливаемся на ночь. Теперь нас окружают вересковые пустоши, а не тропический лес. Здесь сухо и совершенно нет защиты от ветра, мелкая пыль оседает на палатки, сортир и даже Джеральда, который, несмотря на свое нытье по поводу нашей скорости, выглядит подозрительно измотанным.

Я забираюсь в свою покрытую пылью палатку и снимаю грязную верхнюю одежду я, затем промокшую от пота футболку, лифчик и трусики. Я вытираюсь сначала одной из своих драгоценных салфеток, затем полотенцем насухо и натягиваю шерстяной базовый слой, в котором буду спать позже. Уже становится прохладно, так что к заходу солнца мне не захочется снова раздеваться.

Хотя еще светло и скоро ужин, я вытаскиваю спальный мешок и забираюсь в него, наслаждаясь сухостью, теплом и неподвижностью… тем, что я едва ли заметила бы, а тем более оценила, дома.