Я поднял глаза.
— Одиннадцать и четыре.
Марина Сергеевна кивнула с тем видом, с каким опытные женщины принимают любую новость — от семейного скандала до внезапного приезда племянников.
— Тогда я уберу стеклянные вазы из гостиной, — сказала она просто.
Я моргнул.
— Разумно.
— И ковёр из холла.
— Настолько всё плохо?
На этот раз она чуть улыбнулась.
— Виктор Андреевич, четырёхлетний мальчик и светлый ковёр — это не сочетание. Это эксперимент на выживание.
Вот за это я её и держал.
— Уберите, — согласился я.
Когда она ушла, я поймал себя на том, что смотрю на дом уже не как хозяин, а как человек, которому завтра придётся впервые за долгое время делить пространство с чем-то настоящим.
Не с женщиной на одну ночь.
Не с деловыми гостями.
Не с родственниками, которых нужно терпеть.
С жизнью.
Шумной, тревожной, детской, непредсказуемой жизнью.
И почему-то вместо раздражения я чувствовал… любопытство.
Это было совсем нехорошо.
К полуночи я закончил правки и отправил проект юристам для финальной вычитки. Потом долго стоял в тёмной кухне с чашкой чая и смотрел на сад. Дождь стих. Ветви деревьев казались чёрными чертежами на мокром стекле. Дом был тихим до звона. Обычно мне это нравилось.
Сегодня — не совсем.
Сегодня в этой тишине было что-то слишком пустое. Как будто пространство уже знало, что скоро в нём появятся чужие голоса, и заранее перестроило акустику.
Я поставил чашку в раковину и взял телефон.
Несколько секунд смотрел на экран.
Потом всё-таки написал:
Завтра можете не волноваться насчёт формальностей. Это просто встреча. Посмотрите дом, обсудим условия. Если решите отказаться — на этом и закончим.
Я отправил сообщение и почти сразу понял, что это правда.
Если она откажется, я не буду давить.
Найду другой вариант. Хуже. Рисковее. Менее удобный. Но найду.
И всё же, пока телефон лежал в моей ладони, я слишком ясно понимал одну неприятную вещь:
мне бы не хотелось, чтобы она отказалась.
Через пару минут пришёл ответ.
Я не волнуюсь. Я насторожена. Это разные виды женской интуиции.
Я усмехнулся.
И написал, прежде чем успел передумать:
Это обнадёживает. Настороженные люди живут дольше.
Ответ пришёл почти сразу:
Особенно если не садятся в машину к незнакомым мужчинам с маниакальной вежливостью.
Я смотрел на экран чуть дольше, чем следовало.
Потом набрал:
Тогда приезжайте на своей. И захватите динозавра. На случай экспертной оценки условий проживания.
На этот раз пауза была длиннее.
А потом:
Кеша едет только как независимый инспектор.
Я убрал телефон на стол и впервые за весь день рассмеялся по-настоящему. Тихо, без свидетелей, в собственной тёмной кухне.
Выглядело это, вероятно, подозрительно.
Но остановиться я уже не мог.
Потому что в этот момент всё стало совсем опасным.
Сделка начала напоминать что-то живое.
Глава 5 Агата
На следующее утро я проснулась с ощущением, будто меня всю ночь били подушкой, набитой тревогой.
За окном было серо, в голове — тоже. Я лежала несколько секунд, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, какой именно момент моей жизни привёл меня к тому, что сегодня я еду с двумя детьми и динозавром-инвалидом смотреть дом мужчины, предложившего мне фиктивный брак. Ответ, как обычно, был длинный, неприятный и начинался где-то в районе моего знакомства с Борисом.
На кухне было холодно. Я включила чайник, достала кашу, молоко и тот уровень материнского героизма, который позволяет в восемь утра звучать почти доброжелательно.
— Подъём, — сказала я, заходя в комнату. — Всем живым существам, включая тех, кто считает себя динозавром.
Степан сел мгновенно, как маленький солдатик, и первым делом схватил Кешу.
— Он готов, — сообщил он.
— К чему именно?
— К переезду.
Я замерла с детской футболкой в руках.
— Кто сказал, что мы переезжаем?
Он посмотрел на меня с той страшной уверенностью, которая есть только у детей и людей, верящих в астрологию.
— Ты.
— Когда?
— Вчера у тебя было лицо “мы куда-то поедем”.
Гениально. Мой младший сын, видимо, окончил секретный курс по чтению микромимики и теперь использовал знания во зло.
Захар проснулся хуже. Точнее, не проснулся — поднялся, сохранив на лице выражение человека, которого вытащили из сна в мир, не заслуживающий его присутствия.
— Доброе утро, — сказала я осторожно.
— Сомнительно, — буркнул он.
— Это всё-таки “доброе утро”, а не философский диспут.
— Тогда я воздержусь от комментариев.
Он сел за стол и с видом мученика уставился в тарелку с кашей.
— Я не голоден.
— Ты будешь голоден через час и зол через двадцать минут.
— Я уже зол.
— Вижу. Поешь.
Степан, напротив, лопал кашу так, будто собирался на Олимпиаду по выживанию. В перерывах он кормил с ложки Кешу, и мне не хватило ни сил, ни душевного ресурса выяснять, зачем пластмассовому динозавру овсянка.
Захар молчал ровно до того момента, пока я не сказала:
— После завтрака мы едем смотреть один дом.
Ложка в его руке звякнула о тарелку.
— Какой дом?
— Дом того человека.
— Того самого? — спросил он резко.
— Да.
— Ты издеваешься?
— Нет.
— Мам, ты вообще себя слышишь?
Я поставила кружку на стол и посмотрела на него так спокойно, как только могла. То есть примерно как человек, который очень хочет лечь лицом в муку и не вставать до весны.
— Да, слышу. И тебя тоже. Но если я хочу принять решение, мне нужно видеть, что он предлагает. Не на бумаге. Вживую.
— А мне нужно видеть психиатра, но я же не еду.
— Захар.
— Что “Захар”? Это ненормально.
— Я знаю.
— Тогда почему мы едем?
— Потому что ненормально ещё и то, что нас могут оставить без жилья, — сказала я уже жёстче. — Потому что суд — это не школьная драка, где можно победить одним видом. Потому что я обязана рассмотреть все варианты, даже если они мне не нравятся.
Он отвёл взгляд. Не потому что согласился — просто потому что услышал знакомую взрослую интонацию: дальше спорить можно, но бесполезно.
Степан поднял голову.
— А там будет еда?
Мы с Захаром одновременно посмотрели на него.
— У тебя в жизни очень верные приоритеты, — мрачно сказал старший.
— Конечно, — согласился Степан. — Если там нет еды, зачем вообще ехать?
Я рассмеялась — коротко, почти против воли. Захар тоже дрогнул лицом, хотя тут же сделал вид, что это был спазм презрения к миру.
Сборы прошли в стиле “мелкая семейная катастрофа, но уже привычно”. Степан не хотел надевать синий свитер, потому что “он делает его грустным”. Захар, наоборот, хотел надеть чёрное всё, как маленький рок-менеджер, ушедший в подполье. Я трижды проверила, взяла ли документы, влажные салфетки, воду, запасную футболку для младшего, зарядку, печенье, таблетку от головы и остатки разума. Кеша, разумеется, ехал с нами. Как независимый инспектор.
Когда мы вышли из дома, дождя не было, но воздух был таким сырым, будто город всю ночь плакал в подушку. Дорога заняла почти час. Я вела машину и чувствовала, как напряжение сидит у меня между лопаток, как слишком туго завязанный узел.
Степан сначала болтал без остановки — о том, что Кеша в новом доме будет спать на отдельной подушке, что динозавры не любят брокколи и что, если у дяди Виктора есть бассейн, туда нельзя пускать игрушки с наклейками, “потому что они размокают и потом врут”. Что именно начинают врать размокшие наклейки, он не уточнил. Возможно, у динозавров свои секреты.
Захар молчал почти всю дорогу. Сидел в наушниках, глядя в окно, и только иногда косился на меня так, будто пытался понять, когда именно его мать окончательно вступила на территорию сомнительных решений.
