Не Платонические отношения (СИ) - Ланская Яна

Только сейчас понимаю, что здесь очень громко играет музыка. Наверное, это панк-рок или альтернатива, я такое никогда не слушала, но как же она передаёт моё настроение.

Бросаю быстрый взгляд на Платона и не могу сдержать улыбку. Он что-то мне говорит, но я не могу прочесть по губам, а услышать его нереально. Но по его жестам и игривой мимике понимаю, что он призывает меня крушить дальше. И я крушу.

Я вхожу в раж, разворачиваясь, и с криком ярости разношу самую большую голову. С первого удара она только трескается, я вкладываю всю свою силу и наношу один удар за другим. Наконец несчастный Платон рассыпается на крошечные частички, и меня прорывает. Из глаз неконтролируемо брызгают слёзы, изнутри вырывается крик отчаяния, и я понимаю, что моя злость не к Платону. Моя злость не к его несчастному электрокару и уж точно не к Алине, это всё боль. Всепоглощающая, непроходимая и не отпускающая боль и чувство дикой несправедливости.

Я начинаю бесконтрольно колотить по посуде, бутылкам, телевизорам и методично уничтожаю Платоньи бошки.

Я уже не сдерживаю себя. Ору, колочу и пинаю ногами для наибольшей эффективности.

“За мамину боль! За её отчаяние! За невыносимую тоску в её глазах! За её непрожитые годы! За моё одиночество! За мою беспомощность! За несправедливость!” — сопровождается словно тостами каждый удар.

Подхожу к огромной овальной вазе, замахиваюсь и представляю, что это голова гнусного отца семейства, что предлагал мне подружиться. Думала, придётся ходить на терапию, чтобы забыть этот эпизод, но нет, меня сразу же отпускает, и я для закрепления результата разношу следующую вазу.

Предметов всё меньше, осталась только мебель, мы переглядываемся с Платоном, он мне кратко кивает, будто мы с ним напарники из крутого боевика, и, волоча битой по полу, подходит ко мне и встаёт плечо к плечу.

Начинает играть какой-то сумасшедше дикий трек, и мы принимаемся за сервант. Платон сильный, и с ним процесс идёт намного быстрее, я скорее для добивания тут, но я смотрю на этот страшный сервант и представляю, что это гадский рак. Получай! Сдохни! Растворись! Сгинь! Мерзкая Лимфома! Ненавижу! Ненавижуууууу!

Я бью и бью, и ору несчастным раскуроченным опилкам, как я их ненавижу, и вслед за Платоном продолжаю наносить удары. У меня уже нет сил, бок покалывает, во рту пересохло, дыхание давно сбилось, но я не останавливаюсь.

Я не успокоюсь, пока всё не разнесу.

Последний комод распадается на уродливые разорванные ошмётки, и я швыряю биту на пол. У меня не осталось никаких сил, падаю на колени, а затем и вовсе ложусь на усыпанный своей болью пол и рыдаю.

Переворачиваюсь на спину и даю остаточным эмоциям выйти. Боковым зрением замечаю, что Платон ложится рядом со мной и смеётся, как чокнутый. Раздражает ли меня это теперь? Абсолютно нет. Я даже не могу осознать всё только что произошедшее, меня переполняют эмоции. Это непередаваемый спектр. Что-то с чем-то.

Я не знаю, сколько я уже лежу и рыдаю, но на смену дикости и ярости приходит покой.

Даю себе время до следующего трека, чтобы собраться и прийти в себя. Теперь я боюсь взглянуть Платону в глаза. Что он подумает? Мне придётся с ним поделиться? Мне кажется, со стороны казалось, что я одержима дьяволом. Совершенно очевидно, что у меня искалеченная душа.

— Я готова, — поворачиваю на него голову и говорю, глядя в серые глаза.

— Проголодалась? — Ловко вскакивает и протягивает мне руку.

— Да, — смущённо улыбаюсь и радуюсь, что он не фокусируется на моём состоянии.

— Что ты предпочитаешь? Куда поедем?

Он сам предлагает мне выбрать? Я думала, у него всё продумано…

С мамулей мы каждое воскресенье выезжали в центр и шли в какое-нибудь новое место. Старались каждый раз выбрать новую национальную кухню. Если нам нравилось, мы ставили флажок и мечтали, как поедем в эту страну. В итоге съездили из всего списка только в Израиль. Вот только фалафель нам категорически не понравился, сколько бы мы ни давали ему шансов. Таковы происки судьбы…

Но сейчас я об этом думаю лишь с грустью и тоской по мамуле. Не знаю, насколько долго будет действовать эффект от этого дестроя, но сейчас мне значительно легче.

— Я хочу плов, — говорю с небольшим стеснением, но я очень хочу плова. Именно его мы ели в последний раз. И мне кажется, что сейчас самое правильное время, чтобы столкнуться со своими воспоминаниями и переживаниями лицом к лицу.

— Плов? — Платон усмехается. — Неожиданно… Хорошо! Какая-то особенная чайхана или просто плов?

— Просто узбекский плов. Мне всё равно.

— Понял. Пойдём переодеваться.

Пастернак посматривает на меня явно с интересом. Даже с любопытством. У меня сейчас нет сил с ним пререкаться. Но самое главное, у меня нет сил делиться. Я безумно голодна, сама вроде согласилась поесть, но уже хочу сбежать от него до того, как он спросит.

Мы встречаемся на улице, и я чувствую острую необходимость остаться одной.

Попрошу высадить меня у метро. Да. Так будет правильнее.

Он вбивает в навигатор адрес и выезжает из подворотни, что практически освободила меня.

— Платон, — обращаюсь к нему на необдуманном порыве, — ты не спросишь, что со мной было?

— Нет, пупс. Захочешь, сама поделишься. Я не лезу туда, куда меня не зовут, — отвечает Платон так ровно и спокойно, что мне резко хочется его обнять.

— Можно я тебя обниму? — Платон явно удивлён, но паркуется у обочины и с очевидной неловкостью даёт себя обнять. — Спасибо! Это было очень мощно! Мне намного легче! Огромнейшее тебе спасибо!

— Я рад, — улыбается и отстраняется. — И рад, что правильно тебя считал. Класс! Здорово, что угодил.

Кажется, он и сам не ожидал настолько мощного эффекта и явно радуется и не может сдержать этого. Он забавный, а ещё, наверное, искренний.

— Не то слово угодил, — смеюсь и понимаю, что ни у какого метро я не попрошу меня высадить. Я хочу провести с ним время. Мне комфортно. Раз в душу ему лезть не нужно, значит, он безопасен.

— Только не говори, что больше не будешь обзываться?

— Не знаю. Не обещаю.

— Можно признаюсь?

— В чём? — Тут же напрягаюсь.

— Мне порой казалось, что у тебя синдром Туретта.

— Это как? — Что эта заумная башка несёт опять?

— Вообще это расстройство центральной нервной системы. Обычно проявляется в различных тиках: голосовых и моторных. Различное кряхтенье, вздохи, лай, вой, дёрганье, моргание. Да всё что угодно. Ну и непроизвольное выкрикивание бранных слов. Твой случай, — улыбается так, будто не назвал меня только что ненормальной. — Но бывает и тяжёлое течение, разумеется.

— У меня нет синдрома Туретта. И все бранные слова ты заслужил, — заявляю строго, но уже без прежней агрессии. Это я точно осознаю.

— Ну зато поумничал перед сапиосексуалкой, — очаровательно смеётся. — Как ты меня назвала? Корнеплод культяпый? Что вообще?

Салон машины сотрясается от его громкого смеха, и я окончательно расслабляюсь.

Буквально через десять минут мы заезжаем в паркинг Петровского пассажа, и Платон говорит, что нужно будет немного прогуляться.

Сегодня очень тёплый день, и кажется, что лето ещё не закончилось. Мне становится жарко в свитере, и, немного посомневавшись, я снимаю его и остаюсь в одной облегающей футболке.

Этим летом мне было абсолютно не до прогулок, и я совершенно забыла, как приятно погулять по центру. Да и улицы преобразились конкретно. Все пешеходные улицы утопают в зелени, и у меня глаза разбегаются от этого буйства цветов. А праздничная атмосфера добавляет прогулке торжественности и лёгкости одновременно.

— Как хорошо! Я уже и забыла, что такое отдых, — искренне признаюсь и сразу же осекаюсь. Сейчас наболтаю лишнего. — Всё лето стрессовое было. Экзамены, выпуск, поступление.

— Не удалось отдохнуть? — Спрашивает Платон будто для галочки.

— Нет. Не до этого было.

Платон лишь кивает и подводит меня к ресторану «Узбекистан».

Здание будто из мультика про Алладина выбивается из общего ансамбля исторической застройки Москвы. Странно, но я никогда раньше не обращала внимание на него, хотя совершенно точно гуляла по Неглинной.