Если бы не моя малышка (ЛП) - Голден Кейт

— Хотя эту не выбрасывай, — хрипловато говорит Грейсон, наклоняясь вперёд и приподнимая ткань моих брюк двумя пальцами. — Они тебе идут. У тебя классная фигура для таких ботанских штук.

Я отвожу взгляд, чтобы скрыть неловкость, и взгляд натыкается на Холлорана, который, оказывается, стоит прямо за нами и заваривает чай. Я даже не услышала, как он вышел.

На нём серые спортивные штаны, низко сидящие на бёдрах, и худи Trinity College. Волосы убраны в низкий хвост, на носу очки, на пальцах — следы чернил. Он выглядит до боли по-человечески. Но угрюмое выражение лица выбивает из меня весь воздух. Он буквально сверлит нас взглядом.

— Привет, — издаю я писк.

— Не возражаете быть потише? — произносит он мягко, но твёрдо, глядя прямо на Грейсона. — У меня голова трещит.

— Конечно, Томми, — спокойно отвечает Рен, опережая Грейсона. — Я сама спать пойду. Ночь, зверята.

— Спокойной ночи, мамочка, — дразнит Молли.

Пит хрюкает от смеха из-под кепки — не спал, значит.

Холлоран слабо улыбается Рен, но на меня даже не смотрит. Я точно чем-то его раздражаю, и от этого чувствую себя ужасно. Он заканчивает заваривать чай, пар окутывает его очки, и, не говоря больше ни слова, уходит к себе. Дверь захлопывается.

— Для парня, который поёт о том, как напивается и просыпается к закату, он ведёт себя как бабушка, — фыркает Грейсон.

Инди усмехается, но я чувствую, что в его тоне есть скрытая злость.

— Что за история с этим чаем? — спрашиваю я.

— Холлоран не выходит на сцену без кружки, — объясняет Молли. — Фанаты подхватили — теперь спрашивают, Лайонс у него или Барри.

— Это марки ирландского чая, — поясняет Инди, вставая. — Как Кока-Кола и Пепси.

— Только не говори это при Коноре, — предупреждает Грейсон. — Замучает лекцией.

Мы вместе убираемся, и я с облегчением замечаю, что никто из группы не похож на классических рок-звёзд-свиней. Кроме, пожалуй, самого Коннора, который уже час как спит.

Когда все расходятся по койкам и свет в переднем салоне гаснет, я вдруг не удерживаюсь — любопытство пересиливает. Становлюсь перед кофеваркой, выдвигаю нижний ящик.

На меня глядят ряды красных коробок чая.

Барри.

7

Неделя в туре Кingfisher проходит куда лучше, чем тот первый вечер в Мемфисе. Сегодняшняя толпа в Роли такая же шумная — и больше, чем в Атланте и Шарлотте вместе взятых, — но я уже не нервничаю так, как раньше. Я понимаю, что делаю. Выступления Холлорана всё ещё производят на меня впечатление, но я больше не на грани слёз, и с той самой ночи не пропустила ни одной реплики — считаю это двойной победой.

Вот только к жизни в дороге я так и не привыкла. Каждый новый город переворачивает девяносто процентов того, что я знала о мире. Каждая главная улица, каждый новый пейзаж напоминают, как узко я раньше смотрела на всё вокруг. В Черри-Гроув меня до сих пор зовут «выпускницей с лучшими оценками», а в группе я выигрываю в «Я никогда не…» — у меня ни один палец не опускается. Я просто видела и делала в жизни гораздо меньше, чем все остальные здесь.

И всё же сомнения — ничто по сравнению с усталостью. Я постоянно забываю, какой сегодня день и ела ли я вообще. Дело даже не в концертах — в старшей школе я могла петь, танцевать и играть два часа подряд и заканчивала вечер полная энергии. Нет, всё дело в жизни на автобусе.

Моя койка под койкой Молли, и почти каждую ночь они с Питом устраивают такие акробатические номера, будто цель — прорвать матрас и свалиться на меня. Молли совсем не стесняется, а Пит звучно выражает восторг. Даже когда эти голубки наконец засыпают, сверху доносится храп, а Рен, Коннор и Грейсон продолжают играть в карты и пить пиво до рассвета.

И всё же никакие звуки не сравнятся с грохотом колёс автобуса по неровным дорогам, когда ты зажат в своей крошечной нише. Одна мысль о том, что впереди ещё семь недель такого, уже добавляет мне морщин. Поэтому я вынуждена нарушить клятву, которую дала Инди и Молли, — пойти с ними сегодня вечером.

— Только не злитесь, — умоляю я, когда мы выходим из площадки в прохладную ночь. Машины сигналят у заграждения, фанаты кричат вдоль улицы, дожидаясь Холлорана. — Клянусь, в Ричмонде — я вся ваша.

— Там нет ночной жизни, — дуется Инди. — А этот бар — тот самый, где Курт Кобейн врезал парню из Pearl Jam!

— Якобы, — уточняет Молли, рассматривая свои чёрные ногти.

— Якобы, — послушно повторяет Инди.

Я улыбаюсь. Они странная парочка. Инди — почти колибри в человеческом обличье, а Молли, возможно, ведьма. Но они неразлучны, и я искренне рада, что они так быстро приняли меня.

— Простите, — говорит кто-то сбоку, и я чувствую лёгкое касание. Холлоран проходит мимо, его глаза на миг встречаются с моими. Капюшон надвинут на голову, волосы закрывают половину лица. Он похож на красивого, печального друида. Его глаза бездонны. — Привет, — произносит он тихо.

От его голоса у меня, как всегда, проваливается живот. Не только из-за глубины, но и из-за мягкости — в разговоре он звучит совсем иначе, чем когда поёт.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова не выходят. Пустые облачка реплик парят над головой. Мерцающий курсор.

Он хмурится. Мгновение чистого недоумения у нас обоих. Почему я не могу заговорить? Мы оба задаёмся этим вопросом, но именно я должна знать ответ. Он почти тянется ко мне — будто хочет убедиться, что я в порядке. Но тут его быстро проводят через толпу, и он исчезает в машине вместе с Джен.

— Клементина? Бар Курта Кобейна? — напоминает Инди.

Это было странно. Я просто смертельно устала.

— Как бы ни звучало заманчиво… — начинаю я.

— Ты вчера тоже не пошла, — жалуется Инди. — Ты что, нас ненавидишь?

Молли поднимает взгляд. Её губы блестят в свете фонаря, и я понимаю: ей бы, возможно, было всё равно, если бы я её ненавидела, но если я обижу Инди — она выцарапает мне глаза. Я моргаю дважды, чтобы избавиться от картинки.

— Нет! Совсем нет. Просто сегодня у нас впервые нормальный отель, а значит — настоящая кровать. И мне нужно повторить новые песни из сет-листа. Пожалуйста, отпустите меня сегодня, и я клянусь, в следующем городе, где есть ночная жизнь — пойду с вами. Атлантик-Сити?

Инди задумывается, а я затаиваю дыхание. Мне это необходимо — и для тела, и для психики. Но я не хочу их разочаровывать.

— Ладно, — вздыхает она, беря Молли за руку. — Учись, а мы напьёмся. Но я тебя предупреждаю: в Атлантик-Сити ты моя. — Она зловеще смеётся, и её веснушки сжимаются на носу, а Молли даже усмехается.

— Договорились, — говорю я.

В отеле меня встречает белоснежный оазис — просторная комната и мягкая кровать.

Я сбрасываю сапоги, бросаю сумку на стол и с разбегу падаю на одеяло. Чистая хлопковая ткань обнимает меня, и усталость, наконец, отпускает.

Я звоню маме, как и каждую ночь, но вызов уходит в гудки — видимо, она уже спит. Представляю, как она храпит под Секретные материалы, и в груди отзывается лёгкий укол тоски по дому.

Но он другой, чем я ожидала. В нём есть даже капля облегчения — быть здесь, а не там.

После сникерса из мини-бара и долгого горячего душа, я наконец-то почти почувствовала себя человеком — маска для лица сделала своё дело, а те неприятные чувства, связанные с домом, я списываю на недосып. Теперь можно сосредоточиться. Мне нужно выучить тексты и отрепетировать вокал. Устроившись поудобнее под одеялом в гостиничном халате, я открываю страницы.

Джен заметила, что акустические песни в середине сета снижают энергию публики, поэтому она заменила их двумя более зажигательными блюз-роковыми хитами Холлорана. Один из них, “Heart of Darkness”, я узнала сразу — он есть в моём редко используемом, но жизненно важном плейлисте “Feeling Hot Tonight”. Второй, “Meadowlark” — бодрая песня, в которой упоминаются бузина и нежные чешуйки стрекоз, — была для меня новой, и обе требовали пары часов индивидуальных репетиций, чтобы избежать повторения мемфисского провала.