— Почему ты… спрашиваешь?
— Боюсь, что ты можешь сейчас в депрессию уйти…
— Не уйду, — глухо обещаю я.
— Я попрошу маму, чтобы она за тобой присмотрела, — вздыхает Арсений, — я волнуюсь.
15
Я заглядываю в духовку, и волна сухого, обжигающего жара опаляет ресницы и веки. Внутри румянится мой яблочный пирог. Он выглядит так, как на картинке в рецепте: золотисто-коричневый, пышный, с карамелизированными пузырьками сока по краям.
Аромат корицы и печеных яблок, такой уютный и домашний, наполняет кухню, обманывая всех, кроме меня.
В руке у меня деревянная шпажка. Я аккуратно, стараясь не помять нежный верх, протыкаю пирог почти в самом центре. Чувствую, как тонкая древесина с усилием проходит сквозь плотную текстуру. Тяну её обратно и с замиранием сердца разглядываю.
И совершенно не понимаю. Она чуть влажная, на ней прилипли крошечные крупинки теста. Это значит готово? Или ещё сыро? В рецепте сказано: «до сухой шпажки». А что такое «сухая»? Совершенно сухая?
Или вот такая, чуть влажноватая? Я так и не научилась определять эту грань.
Будь моя воля, я бы наняла целый штат: домработницу, которая вытрет пыль и разложит вещи по полкам, и повара, самого лучшего, который бы отвечал за то, чтобы на столе всегда стояли вкусные, сложные блюда, а воздух пах не просто «вкусно», а «профессионально, дорого, безупречно».
Я бы с радостью делегировала это всё, освободила бы себя для чего-то более важного. Для карьеры. Для себя. Для Арсения, в конце концов.
Но я не могу. Не сейчас. Сейчас это не роскошь, это предательство самой себя. Потому что мне важно, жизненно важно завоевать их. Аришку и Павлика. Не купить, не ослепить развлечениями, а именно завоевать.
По кирпичику, по крошечному кусочку этого самого яблочного пирога. Через эту дурацкую, наигранную готовку, через совместные ужины, через игру в уютную, любящую домохозяйку, которая всегда встретит с горячим и ароматным обедом.
Если на кухне будет возиться чужой человек, нанятый и безупречный, между мной и детьми никогда не возникнет эта самая родственная связь, эта невидимая нить, которая тянется обычно между мамами и детьми.
С тяжёлым вздохом я захлопываю дверцу духовки. Пирог пусть постоит ещё, мало ли.
Смахиваю со лба выбившийся влажный локон и с раздражением швыряю деревянную шпажку на столешницу из тёмного гранита. Она отскакивает с сухим щелчком и замирает.
Я должна выдержать это испытание. Испытание семьёй, бытом, этой ролью, которая мне так тесна.
Иначе всё зря. Зря я решилась быть с Арсением, зря позволила себе быть такой самоуверенной, зря мысленно посмеивалась над Полиной, её простой едой и её тихой, неприметной жизнью.
Если я сдамся сейчас, это будет означать, что она победила. Просто тем, что умеет определять готовность пирога по дурацкой шпажке.
Слышу мягкие шаги и оборачиваюсь. В дверях кухни застыл Арсений. Он в тёплых мягких штанах цвета тёмного хаки, в простой чёрной футболке, обрисовывающей мощный рельеф его плеч и груди, а поверх накинут уютный шерстяной халат в красно-чёрную клетку.
Он весь такой домашний, расслабленный, милый. От него ведет теплом и спокойствием, и мне так хочется броситься к нему, обвить его руками, прижаться щекой к груди, вдохнуть его запах и зацеловать это немного суровое, но такое родное лицо.
— Привет, милый, — шепчу я, и на губы сами наплывает улыбка.
— Вкусно пахнет, — отвечает он, и его губы растягиваются в лёгкой, одобрительной улыбке.
Он делает несколько шагов внутрь кухни, но почему-то останавливается в паре метров от меня. Не подходит ближе. Не тянется, чтобы обнять.
Что-то не так. Я чётко, как животное, чувствую лёгкое напряжение в его позе, лёгкую тень в глазах.
— Милый, что-то случилось? — спрашиваю я, и голос мой звучит чуть выше обычного.
Арсений слегка хмурится, проводит рукой по своим волосам, взъерошивая их. Он медлит. Эта пауза, длиною в минуту, кажется мне вечностью. Воздух сгущается, и аромат яблок и корицы вдруг становится приторным, давящим.
— Через пару недель прилетит Полина, — тихо, но очень чётко заявляет он.
Я застываю, не в силах издать ни звука. Внутри — мгновенная, ослепляющая реакция: паника, а следом — острая, едкая злость. Нет. Нет, только не это.
Я так надеялась, что мы от неё избавились, что она осталась там, в том старом мире, с её магазинчиком косметики и её тихим страданием. Я не хочу её видеть. Не хочу, чтобы она снова вошла в наше пространство, своим молчаливым присутствием напоминая Арсению о прошлом.
Мне с трудом удаётся сдержать на лице улыбку. Она замирает на губах, кривая и неестественная. Я чувствую, как холодеют кончики пальцев.
— Она… она хочет остановиться в отеле, — продолжает Арсений, наконец подходя ко мне. Он берет мои холодные руки в свои тёплые, большие ладони, внимательно заглядывает в глаза, пытаясь поймать мой взгляд. Его пальцы сжимаются, но это не нежность, а скорее попытка удержать, донести что-то важное:
— Но я хочу предложить ей остаться у нас дома.
16
— Они не отвечают на мои звонки! — вскрикивает моя мама на пороге, её голос.
Она как всегда приехала без приглашения.
Затем она проходит мимо меня, с силой скидывает на паркет туфли на коротком каблуке. Они грохаются, разлетаясь в стороны. Резко разворачивается ко мне. Зло и сердито подбоченивается.
— Это ты их подговорила, чтобы они не отвечали на мои звонки?
В груди нарастает раздражение, густое и усталое.
Начинается. Хочу вытолкнуть мать за дверь. грубо и жестоко.
— Кто? — тихо спрашиваю я, недоумённо вскидывая бровь.
Я носком придвигаю её разбросанную обувь ближе к обувнице. Вздыхаю и всё же наклоняюсь, чтобы поставить туфли ровно, аккуратно.
Распрямляюсь и вновь смотрю на маму в ожидании ответа. Её глаза, тёмные и почти чёрные от злости, прожигают меня насквозь.
— Твои дети! — вскрикивает она и грозит мне пальцем с безупречным маникюром. — Мои внуки! Арина и Павлик! Я им звоню, звоню, звоню каждый день по нескольку раз! Они на мои звонки не отвечают!
— Наверное, не хотят слышать о том, какие они бессовестные предатели, — горько хмыкаю я и медленно прохожу мимо возмущённой матери, направляясь в гостиную.
Наши плечи соприкасаются. Я останавливаюсь, поворачиваю к ней лицо и чувствую, как по губам ползёт холодная, невесёлая улыбка.
— А на мои звонки, — говорю я ровно, — они отвечают.
— А кто они, если не предатели? — раздувает ноздри мама, её лицо искажается гримасой.
Я тяжело вздыхаю и хмурюсь. Усталость накатывает волной, солёной и безрадостной.
— Мама, сначала я для тебя была предательницей, теперь твои внуки стали для тебя предателями. Придумай что-нибудь новое, — я делаю длинную паузу, в надежде, что до неё наконец-таки дойдёт, что она всех утомила.
— Какая мать — такие и дети! — зло плюёт моя мать.
Мелкие брызги её слюны долетают до моего лица. Я чувствую их, словно капли кислоты. Медленно, почти ритуально, поднимаю руку и вытираю кожу пальцами. Пальцы дрожат.
— Мама, у меня нет ни времени, ни желания терпеть твои агрессивные выходки и оскорбления, — говорю я тихо и спокойно.
И вдруг я понимаю. Чётко и ясно. Вместе с отъездом детей, с моим разрешением отпустить их с отцом, со мной случилось что-то важное. Я смогла освободиться. Освободиться от этой вечной, въевшейся в кости вины перед матерью, которая годами гнобила меня словами о том, что я предательница, что я любила отца больше, чем её, что я неблагодарная дочь.
Этот груз свалился с плеч, и теперь я стою перед ней легкая и пустая, готовая отразить любой её удар.
— Это они у тебя научились! — шипит она мне в лицо и внезапно хватает меня за плечи.
Её пальцы, костлявые и сильные, как тиски, впиваются в меня сквозь тонкую ткань блузки, сжимают до боли.
