— Мы работаем точечно. Качество важнее количества.
— Чем могу помочь?
Она открывает папку. Достаёт документы. Цифры, графики, проекты. Говорит — чётко, профессионально. О партнёрстве, о долях, о перспективах.
Я слушаю. Киваю. Отвечаю.
И не могу перестать смотреть на неё.
Что-то в её жестах. В том, как она поправляет волосы — нет, они слишком короткие для этого, но рука всё равно тянется. Рефлекс. Привычка.
Оксана делала так же. Накручивала прядь на палец, когда волновалась.
Совпадение. Должно быть, совпадение.
— Александр Дмитриевич?
Я моргаю. Она смотрит на меня — вопросительно, с едва заметной усмешкой.
— Простите. Задумался. Что вы сказали?
— Спрашивала, устраивают ли вас условия.
Я смотрю на бумаги. Цифры пляшут перед глазами. Не могу сосредоточиться.
— Мне нужно время, — говорю я. — Изучить подробнее.
— Конечно. Я оставлю документы.
Она встаёт. Я тоже.
— Было приятно познакомиться, — говорит она.
— Взаимно.
Наши глаза снова встречаются. И снова — это чувство. Узнавание без узнавания. Эхо чего-то, что было давно.
— Мы встречались раньше? — спрашиваю я.
Она улыбается. Короткой, холодной улыбкой.
— Вряд ли, Александр Дмитриевич. Я бы запомнила.
Она уходит. Дверь закрывается.
Я стою посреди кабинета и чувствую себя так, будто меня ударили. Не знаю чем. Не знаю откуда.
Просто — больно.
Вечером я еду на кладбище.
Не к Крашевским — соврал Элине, что задержусь на работе. Она не спросила. Давно перестала спрашивать.
Востряковское. Участок Вороновых. Белый мрамор, ангел, золотые буквы.
Я прихожу сюда каждую неделю. Иногда — чаще. Когда становится совсем невыносимо.
— Привет, воробей.
Сажусь на скамейку напротив. Достаю ромашки — купил по дороге, как всегда. Белые, простые, её любимые.
— Прости, что давно не был. Работа...
Вру. Даже ей — мёртвой — вру. Не работа. Просто иногда тяжело приезжать. Смотреть на камень, под которым — пустота.
Тело не нашли. Мать сказала — кремировали в тюрьме, так положено. Прах прислали позже. Я сам его хоронил. Маленькая урна в большой могиле. Тогда я не задавал вопросов. Был раздавлен, сломлен. Мать всё организовала — документы, похороны, памятник. Она умела решать проблемы. Теперь я понимаю — слишком хорошо умела.
— Сегодня странный день, — говорю я. — Встретил женщину. Не знаю почему, но... Она напомнила мне тебя.
Ветер шуршит листьями. Ангел склонил голову.
— Глупость, конечно. Ты была другой. Тёплой. А эта — как лёд. Но что-то в ней... Не могу объяснить.
Я достаю из кармана сигареты. Закуриваю. Бросил десять лет назад. Иногда срываюсь.
— Я скучаю по тебе, Оксана. Каждый день. Каждую ночь. Пятнадцать лет — а всё как вчера.
Тишина. Только ветер, только птицы, только шум города вдалеке.
— Мать говорит, что ты украла деньги. Что изменяла мне. Что наш ребёнок — не мой.
Дым горчит в горле.
— Я не верю ей. Никогда не верил. Но... почему ты не написала? Почему ни одного письма? Если любила — почему молчала?
Вопросы, которые мучают меня пятнадцать лет. Ответов нет. Не будет никогда.
— Я пытался узнать. Тогда, после... После того, как узнал. Но тебя уже не было. Похоронили раньше, чем я успел приехать.
Мать организовала всё. Быстро, чисто, без следов. Как она умеет.
— Иногда я думаю — а что, если ты жива? Где-то там, далеко? Что, если меня обманули?
Смеюсь. Горько, безрадостно.
— Видишь, до чего дошёл? Фантазирую о мёртвых. Патология.
Сигарета догорает. Я встаю. Кладу ромашки на могилу.
— Я люблю тебя, воробей. Любил, люблю и буду любить. Пока дышу. И после — если есть это «после».
Я ухожу. Не оглядываюсь.
За спиной — камень с именем женщины, которая была моим всем.
И которой, может быть, никогда не существовало.
Ночь.
Я не сплю.
Лежу в постели — Элина рядом, её дыхание ровное, спокойное — и смотрю в потолок.
Мирослава Веснина.
Я пробил её через службу безопасности. Биография — чистая. Родилась в Саратове, училась в Москве, работала в инвестициях. Ничего подозрительного.
Но до 2010 года — пусто. Никаких записей, никаких следов. Как будто появилась из ниоткуда.
Странно.
Хотя — мало ли. Люди меняют имена, переезжают, начинают заново. Не моё дело.
Но я не могу перестать думать о ней.
О её глазах — холодных, светлых. О её голосе — низком, хриплом. О её руках — о том, как они двигались.
Оксана делала так же. Точно так же.
Совпадение.
Должно быть, совпадение.
Я закрываю глаза. Пытаюсь уснуть.
Вижу её лицо. Не Мирославы — Оксаны. Молодой, улыбающейся. Той, которая ждала меня дома. Которая засыпала на моём плече. Которая говорила: «Я люблю тебя больше жизни».
Где ты сейчас, воробей?
Где — на самом деле?
Знаете, что такое ад?
Не огонь, не черти с вилами. Это сказки для детей.
Ад — это жить с виной, которую невозможно искупить.
Я виноват. В её смерти. В том, что не приехал, не разобрался, не спас.
Мать сказала: она украла деньги. Показала доказательства — подписи, счета. Сказала: она изменяла тебе. Показала фотографии — какой-то мужчина, ресторан, её рука в его руке.
Я поверил.
Не ей — матери. Бумагам. Фотографиям.
Не женщине, которую любил. Не своей жене.
Почему?
Потому что было проще. Потому что гнев легче боли. Потому что ненавидеть — проще, чем ждать.
Я ненавидел её. Несколько месяцев — пока не узнал, что она умерла.
И тогда ненависть превратилась в то, что ещё хуже.
В вину.
Элина шевелится рядом. Просыпается.
— Не спишь?
— Нет.
— Что-то случилось?
— Нет.
Она садится. Смотрит на меня в темноте.
— Ты был на кладбище?
Я не отвечаю. Не надо.
— Саша...
— Не сейчас, Элина.
— Пятнадцать лет, — говорит она тихо. — Пятнадцать лет ты ходишь на её могилу. А я...
— Не сейчас.
Она замолкает. Ложится обратно. Отворачивается к стене.
Между нами — пропасть. Пятнадцать лет пропасти. Мы спим в одной кровати, живём в одном доме, носим одну фамилию.
И совершенно чужие друг другу.
Я встаю. Иду в кабинет. Наливаю виски — двойной, без льда.
На стене — фотография. Мы с Элиной, свадьба, улыбки для камеры. Красивая пара. Идеальный брак.
Ложь. Всё — ложь.
Рядом — другая фотография. Маленькая, в серебряной рамке, спрятанная за книгами.
Оксана.
Её улыбка. Её глаза. Её руки на моих плечах.
Мы были счастливы. По-настоящему, до боли. Я думал — навсегда.
А потом — арест. Приговор. Смерть.
И я — остался.
Жить. Дышать. Существовать.
Потому что умереть — слишком легко. Слишком просто.
Надо нести крест. До конца.
Утром я звоню Маргарите.
— Назначьте повторную встречу с Весниной.
— Когда?
— Как можно скорее.
Пауза.
— Вас заинтересовал проект?
Проект. Да. Конечно.
— Да, — говорю я. — Очень заинтересовал.
Кладу трубку.
Смотрю на своё отражение в тёмном экране телефона. Лицо человека, который давно умер внутри. Который ходит, говорит, работает — но не живёт.
Мирослава Веснина.
Холодные глаза, острые скулы, жест — рука тянется поправить волосы, которых нет.
Кто ты?
Откуда ты?
Почему — больно смотреть на тебя?
ГЛАВА 7
Элина Время: Настоящее, октябрь 2025
Я увидела её на фотографии.
Маргарита прислала отчёт о встречах Александра за неделю — я прошу об этом регулярно, она думает, что для дела. Деловые контакты, потенциальные партнёры, имена, лица.
И среди прочих — она.
Мирослава Веснина. Платиновый блонд, холодные глаза, острые скулы. Красивая. Слишком красивая. Опасно красивая.
