После развода мне не до сна (СИ) - Томченко Анна

— Я конечно все понимаю, что у тебя там играет чувство собственного достоинства, гордости и все в этом списке. Но тебе не кажется, что намного проще было бы со мной реально договориться?

Я вздохнула, понимая обыкновенную вещь- он будет все, что угодно делать только для того, чтобы добиться своего.

— Даниил, тебе на фоне всех прожитых лет вместе со мной, стоило поступить, как мужчина и просто поделить имущество. Но вместо этого ты на наши совместные деньги, которые были заработаны в браке со мной, покупаешь какие-то виллы и при этом надеешься на то, что я с блаженной улыбкой идиотки на все это буду кивать.

А, да, ты ещё надеешься, что в этом моменте, когда я буду знать, что ты тратишь мои деньги на свою бабу, я при этом должна буду варить тебе борщи и сидеть с твоими детьми.

— Ой, подумаешь, перегнул палку. — Зло бросил Даниил и открыв маленькую корзинку с печеньем, которая стояла на чайном столике, вытащил одна штуку. Захрустел.

Видать совсем его не кормят. Видать, ни спать, ни жрать не дают. Поэтому бедный ходит, побирается по углам.

Я вздохнула, обошла диван и посмотрела на Данила свысока.

— Я тебе просто по-человечески предлагаю поделить имущество. Мне от тебя больше ничего не надо. Мне не нужно твоё присутствие в моей жизни. Мне не нужны твои появления. Я готова, поверь, я готова даже отказаться от части детских праздников, только чтобы не встречаться с тобой.

— Слушай, а тебе не кажется ‚ что полгода... — Даниил отряхнул крошки с рубашки и демонстративно сделал это так, что все это посыпалось на диван.

Он делал то, что я ненавидела больше всего. Что меня сильнее всего раздражало в браке. Вот это вот отношение к женщине, словно бы к кухарке, уборщице.

— А тебе не кажется ‚ что во всей этой истории, полгода как-то мало для того, чтобы разлюбить? — продолжил Даня и поймав мой недовольный взгляд усмехнулся.

Если он считал, что полгода мало, чтобы разлюбить, то я вынуждена была его разочаровать.

Полгода это много для того, чтобы начать ненавидеть. Когда он уходя, разворотил: мне всю жизнь, у меня не осталось никакого святого чувства в душе к нему. Я вдруг поняла, что такие, как Даниил, не исправляются. Такие, как Даниил, не будут заниматься тем, чтобы сделать все максимально безболезненно. Он просто не понимает, что знать о том, что тебе предпочли кого-то более молодого, более подвижного, живого, эмоционального- приносит боль. Он её не чувствует. Поэтому ему кажется ‚ что все закономерно и нормально.

— Слушай, Даниил, — я опустилась в кресло, которое стояло сбоку от дивана. Упёрла локоть в колено и посмотрела на мужа с таким сожалением, что мне казалось, он должен был понять мой вопрос без слов. Но он не понял.

— А с чего ты взял ‚ что мне нужно было полгода для того, чтобы тебя разлюбить? —Я спросила это тихо, едва шевеля губами.

Даниил дёрнулся ко мне, но я выставив указательный палец вперёд, покачала головой.

— Дань, я тебя разлюбила слишком давно. Ещё до того, как ты начал от меня гулять.

Так, что ничего удивительного в этой ситуации нет. Я тебя давно не люблю.

13.

Произносить это было также больно, как если бы я себе собственноручно вырезала сердце из груди.

Глупости это все, что я задолго до развода перестала его любить.

Просто любовь со временем становится другой, созидательной, а не разрушающей, не та, которая жилы рвёт и выворачивает душу наизнанку, не та, которая заставляет совершать необдуманные поступки. А та, которая заставляет заботиться, сопереживать, ценить каждый проведённый вместе момент запоминать мельчайшие подробности жизни: что у него на томаты сбоит поджелудочная или вот то, что он на протяжении всего брака продолжал ненавидеть чёртов укроп и демонстративно отодвигал от себя все блюда с этой травой.

Или вот его глупые замашки эстета, который в гостях отказывался от всего, кроме напитков, просто из-за того, что Данила, приезжая домой, высказывал.

— Я не знаю, что они этими руками делали, поэтому перед каждым застольем корми меня дома, я не буду ничего есть в гостях.

Он был педантичным, но в то же время каким-то очень лёгким.

Еды у него это касалось только для знакомых, друзей, а в остальном он нормально мог себе позволить обедать в ресторанах, но и то, приезжая, недовольно хлопал холодильником, говоря, что там еда безвкусная.

Любовь после стольких лет она приобретает оттенок уважения, поддержки. Ни с чем несравнимой нежности.

И поэтому произнести мне, что я сказала Даниле, было очень тяжело.

Я сама чувствовала этот привкус обмана сизым пеплом на губах.

Но ничего не могла с собой поделать просто от того, что мне было больно, и я хотела, чтобы ему больно тоже было.

Однако вместо боли я прочитала в его глазах сначала замешательство, потом неверие. А следом всколыхнувшуюся сгустками огня злость.

Даня качнулся ко мне, перехватывая за запястье и дёргая на себя так, что я чуть не опрокинулась с кресла.

— А ну-ка, повтори.

— Я не буду повторять, ты услышал меня прекрасно с первого раза, если считаешь, будто бы я тебе лгу, то давай припомни, когда это я рвалась к тебе, сдирала с тебя галстук. Не было такого. Разве это не смерть любви? И не было такого, что я принимала тебя любого? Нет, мне важно было, чтобы от тебя вкусно пахло. Мне важно было, чтобы ты не лез ко мне целоваться после ужина.

Я специально вытаскивала из памяти какие-то глупые моменты недопониманий.

Понятно, что за столь большой срок любви страсть уходит на второй план, но это не говорило о том, что её у нас не было.

В том-то и дело, что она была, и ни черта он со мной просто не спал на этом дурацком ортопедическом матрасе.

Ни черта!

Но я хотела, чтобы он думал, будто бы это не он сделал выбор, а я. Будто бы это я разводилась с ним, потому что уже ничего не чувствовала, будто бы это я холодная, расчётливая стерва, а не он загулявший кобелёк.

Хотя нет.

Он таким себя и не чувствовал.

Он чувствовал себя в своём праве.

НУ, пусть теперь посмотрит на ситуацию другими глазами.

— Илая, — холодно произнёс Даниил, дёргая меня на себя и подтаскивая, словно бы стараясь сдвинуть меня вместе с креслом, а потом, сцепив пальцами одной руки мои запястья, он больно схватил меня за подбородок. — Что ж ты врешь? Тебе никогда не шло врать. Я эту твою ложь, как ищейка, могу вынюхать из любой щели.

— Да ладно? — Холодно произнесла я, стараясь вырваться, но этот взгляд нельзя было разрывать, эту связь глаз нельзя было разрывать: если отвернусь, опущу ресницы, он точно поймёт, что ничего за моими словами правдивого нет. — А что же ты скажешь на тот момент, что мне стало уже безразлично в последнее время, когда ты возвращаешься домой? Или куда ты ездишь обедать? А может быть, ты считаешь, что глупые записки о том, где я буду весь день, говорят, что я беспокоилась? Нет, я просто не хотела с тобой сталкиваться в течение рабочего дня. Я уставала от тебя, как устают от хороших, но давно заношенных тапок. Вроде бы смотришь, и выглядят они ещё неплохо. И потаскать их можно ещё пару лет. Но понимаешь, что уже устала, ну, невозможно в них вдохнуть новую жизнь и сделать сверху шерсть такой же глянцевой, блестящей. Вот это я испытывала последние года брака к тебе. Поэтому не думай, что ты сорвал какой-то джекпот своей изменой, нет. Это я, наверное, получила полную свободу с тем, что ты мне изменил.

— Лжешь — холодное, острое слово, как удар, как расчётливо занесённый клинок

— Лжешь, Илая.

Я отпрянула от него, и он, разжав руки, выпустил.

Я откинулась на спинку кресла, и Данила, резко встав, навис надо мной, упёр ладони по обе стороны от меня и тяжело задышал.

— Отойди, — холодно произнесла я. — Отойди немедленно.

Я ненавидела, когда он подавлял, когда он заставлял меня ощущать себя не в своей тарелке, а вот этот взгляд без эмоций, без движения все время намекал мне на то, что рядом со мной опасный хищник.