(Не)Падай - Квант Дарья

Я удивилась отсутствию реакции, ведь глаза его были полностью открыты.

– Клод, – я аккуратно присела на край кровати, несмело коснувшись его немытых волос, – тебе нужна какая-то помощь? Только скажи, и я постараюсь что-нибудь придумать.

Несколько секунд он молчал, но всё же в итоге родил тихое хриплое «нет».

– Тогда ответь – что с тобой происходит?

– Ничего.

– Ты принимал что-нибудь за эти дни? Скажи мне. Прошу.

Дрогнувшим голосом Клод отозвался:

– Да.

Если честно, у меня уже опускались руки.

– Зачем, Клод?..

Я посмотрела прямо в его глаза, уставившиеся перед собой, и увидела, как у нижних век собираются слёзы.

– Мне нужно.

Видеть его такого разбитого и едва живого – невыносимо и, как казалось сначала, невозможно, ведь солнце не может потухнуть. Но вот оно – полумёртвое, остывающее. В итоге оно полностью остынет и больше никогда не загорится вновь.

Меня одолели горечь и упрямство, вызванное желанием понять, в чём дело, поэтому я принялась анализировать, однако анализировать слишком долго не пришлось, потому что я знала один важный и говорящий сам за себя факт – Клод вернулся разбитым именно после съёмок, как возвращался разбитым сто раз до этого. Видимо, это была последняя капля, превратившая его в безвольное аморфное тело всего за четыре долбаных дня. Я до последнего открещивалась от этой мысли, но было глупо отрицать – у Клода на лицо все признаки депрессии.

Чуть позже я позвонила Майку с чётким несокрушимым намерением получить хоть какие-то ответы.

– Нора, привет! – поздоровался Майк радостно, но в этот момент любая радость мне претила.

– Ты знаешь Клода много лет. Скажи мне, Майк, у него когда-нибудь была депрессия?

– Н-да, неожиданно, – смутился Майк отсутствию приветствия с моей стороны. – Ты сама знаешь, что у него было тяжёлое детство из-за родителей-алкоголиков. Да и в киноиндустрию путь был не особо лёгким, ему много раз отказывали в ролях…

– Давай по существу – когда у него была депрессия, если она точно была?

– Где-то в подростковом возрасте. Ему было лет шестнадцать. А что такое, Нора?

Я была намерена идти до последнего, выжать всю информацию, какую можно.

– Однажды ты сказал про какую-то аббревиатуру из четырёх букв, помнишь? Скажи мне её сейчас.

На том конце трубки Майк тяжело выдохнул.

– ПТСР. У него была депрессия на фоне ПТСР. Других подробностей не знаю.

Паззл начинал потихоньку складываться, но этого было недостаточно.

– А Нил Уайтри? – нетерпеливо спросила я. – Они знают друг друга. Когда они познакомились на самом деле?

Майк легко и просто выдал, явно не задумываясь:

– В шестнадцать, на съёмках какой-то рекламы. – Спустя секундную паузу он спросил снова: – Что случилось-то, ты скажешь?

Я уже была не способна говорить. Язык словно сковало, а губы онемели. Рука, держащая мобильный у уха, заскользила вниз, пронзённая внезапными иглами слабости.

О Боже.

Господи-Господи-Господи.

Только спустя минуту я осознала, что повторяю вслух это «Господи» как умалишённая. Меня больше не волновал Майк; звонок, с которым я забыла прекратить; не волновало, что я была несколько груба с ним в попытке выведать информацию. Голову занял только один факт, который виделся мною абстрактно, но который я была не в силах сформулировать мысленно в чёткие слова.

Я прикрыла рот рукой, издав краткий громкий всхлип. Этого не могло быть.

Теперь всё встало на свои места, но легче не сделалось – наоборот, только хуже. Есть вещи, о которых ты просто не хочешь знать, такое явление вполне нормально. Нормально избегать что-либо, приносящее боль. Хотела ли не знать я? Хотела. Но кем бы я стала после этого? Отвратительнейшей подругой. Слабаком, прячущимся за стену в тот момент, пока родной ему человек молчаливо вопит о помощи. Мой выбор – знать или не знать – был очевиден.

Утерев готовые вот-вот хлынуть слёзы, я поднялась на второй этаж в комнату Клода. После моего ухода он так и не поменял своего положения. На это было невыносимо смотреть.

Как и в прошлый раз, я села на краюшек кровати. Как и в прошлый раз я осторожно коснулась его волос. Но одновременно с этим всё стало словно другим. Мой мир изменился ровно в тот момент, когда я узнала. Наш мир изменился, потому что всегда и уж тем более с этого момента я готова была погрузиться в ту пучину отчаяния вместе с Клодом, иначе и быть не могло.

Я понятия не имела, что сказать теперь. Или слова не требовались? Может быть, молчание – та единственная солидарность, в которой действительно таилась вся сила, в отличие от других, «шаблонных» солидарностей?

Слёзы начали скатываться по моему лицу. Я не контролировала их, но мне очень важно было дать понять, что я знаю, что безумно сожалею и что слова, вышедшие из-под пера даже самого талантливейшего знатока чувств, не выразят моей горечи в полной мере, поэтому я собиралась сохранять это священное молчание.

Клод хоть и смотрел в одну точку, но чувствовал, какие эмоции одолевали меня. Медленно, словно с большим усилием, он приподнял голову и положил мне её на колени, наконец позволяя себе открыто заплакать.

Он слишком долго держал всё это в себе, и теперь этой безмолвной истерии будто не было конца. Клод сжимал пальцы на моей коленке, содрогаясь в рыдании, и слабой рукой утирал слёзы, которые падали на мои бриджи вместе с другими – моими – слезами.

Спустя какое-то время буря поутихла, давая дорогу новым эмоциям. Первой моей реакцией после разговора с Майком была та самая горечь, пустотой расползающейся внутри, а теперь, когда осознание более-менее уложилось в голове, я ощутила всепоглощающие ярость и злость, на которые была способна. Страшно было не это. Страшно то, что сам Клод, являясь жертвой, не был способен на злобу, которая позволяет двигаться дальше, – только на бесконечное самоуничижение, хотя он ни в чём не был виноват. Что испытывают люди, когда с ними происходит такое? Унижение, презрение к себе и своему очернённому телу, все оттенки «ювелирной» боли, которая до упора врезалась в естество мелкими расщеплёнными и оттого более ранящими осколками.

Я сидела рядом с Клодом около часа. Выплакавшись до опухших глаз, он смог заставить себя спуститься на кухню, чтобы цивилизованно покурить и попить воды.

– Проблема в том, что я ничего не замечал.

Голос Клода был пугающе ровным на этих словах. Сам Клод сидел на стуле, подобрав под себя одну ногу, а руки недвижимо лежали на столе, словно забыли даже о маломальской жестикуляции, шевелясь только в том случае, когда нужно было стряхнуть пепел в пепельницу.

– Он был мил и дружелюбен со мной, я ни о чём не подозревал, – продолжил он монотонно. – На следующий день, после съёмок, когда мы остались одни… – Клод взял паузу, чтобы сосредоточенно вдохнуть и выдохнуть; это успокаивало его. – Мне было шестнадцать. Чёртовых шестнадцать лет.

– Почему ты не обратился в правоохранительные органы? – осторожно спросила я, боясь, что неверные слова и действия могут стать причиной очередного депрессивного психоза.

– Кто бы мне поверил, Нора? – риторически вопросил он, мрачно усмехнувшись. – Я был всего лишь мальчишкой, мечтающим о славе. Любое моё заявление причислили бы к попытке сыграть на чёрном пиаре. Я никому не говорил о том, что случилось, а денег на психотерапевта у меня просто не было. И недавно, когда я снова увидел его лицо и представил, что мне придётся работать с ним бок о бок… Я снова сломался.

Я старалась вести себя бесстрастно, не показывая дотошной жалости и стараясь вести себя профессионально, как если бы Клод сейчас разговаривал с настоящим специалистом.

– Он больше не лез к тебе? Сейчас, на съёмках.

Клод покачал головой, выдыхая дым.

– Он ведёт себя непринуждённо, будто ничего и не было. Ну да, конечно – для него это пустяк – сломать чужую жизнь, а я… на самом деле после этого я уже никогда не был целым.