Метка сталкера (ЛП) - Уайлдер К.Н.

Эта опасность должна была бы ужасать меня. Вместо этого она заряжает меня, перекачивая по венам тёмный адреналин. Охотник и жертва, их роли смешиваются с каждым ударом сердца.

Я медленно выдыхаю. Если моё чутьё право, он не должен знать, что я подозреваю его. В этом моё преимущество.

Я хватаю телефон, листая его, пока мысли несутся в голове. Если это он – тот парень из службы безопасности с пронзительным взглядом – я всё ещё дышу. Всё ещё здесь. Это что–то значит. Да?

Я не думаю, что он хочет причинить мне вред. Я думаю, ему любопытно. Так же, как и мне.

Эта опасная игра в кошки–мышки, в которой я не уверена, какую роль играю.

– Господи, Окли! – я бью ладонью по столу. – Он может наблюдать за тобой прямо сейчас, решая, под какую картину эпохи Возрождения уложить твой труп!

Я трясу головой, пытаясь прочистить мысли. Это безумие. Я безумна.

Я кладу камеру обратно на стол.

– Знаешь, что странно? – говорю я, снова садясь. – Я должна быть в ужасе прямо сейчас. Но я не в ужасе. – Я наклоняюсь ближе к камере. – Я даже... польщена? Это же ненормально? Наверное, где–то между «тревожно» и «срочно к психиатру».

Странное чувство силы разливается по мне. Кто–то наблюдает за мной, потому что думает, что я важна. Потому что моё расследование важно.

– Должно быть, ты считаешь, что я хороша в своём деле, – продолжаю я, входя во вкус этого странного одностороннего диалога. – Ты, наверное, беспокоишься о том, что я могу найти. Или впечатлён. Может, и то, и другое?

Я разворачиваю ещё один кусочек шоколада, на этот раз смакуя его, пока смотрю прямо в объектив камеры.

– Что ж, надеюсь, тебе нравится шоу, – говорю я, и уголки моих губ трогает улыбка. – Потому что я только начинаю.

Мой телефон на столе завибрировал рядом с камерой. Я поднимаю его, улыбающееся лицо Зары загорается на экране рядом с её именем жирными буквами. Я делаю глубокий вдох, прежде чем провести по экрану, чтобы ответить.

– Привет, – говорю я, вкладывая в голос бодрость, в то время как мой взгляд не отрывается от объектива камеры.

– Окли! Скажи мне, что ты прямо сейчас не сгорбилась над ноутбуком. – Голос Зары звучит в моём ухе, тёплый и знакомый.

– Я? Никогда. – Я выдавливаю смешок, гадая, записывает ли камера ещё и звук. Наверняка да. – Просто... делаю перерыв.

– Перерыв? Ты? Инопланетяне заменили тебя на клона? – Она смеётся. – Я звоню, потому что мы с Марко идём ужинать в то новое тайское место на Бойлстоне. Там, с теми пончиками из манго–клейкого риса, о которых ты всё твердила.

Живот урчит при упоминании еды.

– И, – продолжает Зара, её голос приобретает тот оттенок, что означает неприятности, – Марко берёт с собой друга. Того архитектора, о котором я тебе рассказывала? Того, что только что переехал сюда из Чикаго?

Я отхожу от камеры.

– Дай угадаю. Высокий, красивый и неженатый?

– Рост под метр девяносто, с ямочками на щеках, и да, восхитительно свободный. Его парфюм пахнет одобренной ипотекой и эмоциональной стабильностью.

Интересно, что мой таинственный наблюдатель думает об этом разговоре. Ему забавенa попытка моей подруги свести меня с кем–то? Он записывает информацию о моих друзьях? Зара в опасности?

– Я не смогу сегодня, Зи. – Я вздыхаю, стараясь, чтобы это звучало сожалеюще, а не испуганно. – У меня дедлайн по материалу о совете, и я всё ещё работаю с источниками по делу Галерейного Убийцы.

Я добавляю дополнительный акцент на «Галерейный Убийца», пристально наблюдая за объективом камеры в ожидании какой–либо реакции. Конечно, никакой нет. Это же камера, идиотка.

– Серьёзно? Ты отказываешься от пончиков из манго–клейкого риса и горячего архитектора ради работы? Снова? – Разочарование Зары доносится через телефон.

– Знаю, знаю. Я ужасна. Сам Сатана звонит, чтобы перенять мои навыки дружбы. – Я накручиваю прядь волос на палец, разыгрывая спектакль небрежного сожаления. – Перенесём?

– Ладно, но тебе нужна жизнь помимо убийств и коррупции, Окли. Я за тебя волнуюсь.

Если бы она только знала о камерах. О Мартине. О том, что я играю представление для того, кто вломился в мою квартиру.

– Я в порядке, правда. Просто занята, – говорю я. – Передай Марко привет, ладно? И съешь за меня пончик из клейкого риса.

– Хорошо. Но в следующий раз ты выйдешь, даже если мне придётся тащить тебя силой.

– Договорились, – говорю я, зная, что лгу. Зная, что не могу втягивать Зару в это. Она должна держаться подальше от моего мира. – Хватит обо мне. Как ты?

– Вообще–то... – голос Зары меняется, теряя насмешливый оттенок.

Внезапная серьёзность в её тоне заставляет меня выпрямиться.

– Что случилось?

– Это мои родители. – Она вздыхает, и звук этот тяжёл от беспокойства. – В ресторане дела идут плохо.

Я бросаю взгляд на камеру, чувствуя себя некомфортно от этого разговора под наблюдением. Я понижаю голос.

– В каком смысле? Когда я заходила, там всегда было полно народу.

– Да, по выходным, может быть. Но в будни клиентов стало почти на сорок процентов меньше за последние два месяца. – Напряжение в её голосе заставляет мою грусть сжаться. – Они не признают, что есть проблема, но я вижу отчёты, когда мама думает, что я не смотрю.

– Это сезонное? Зимой всегда спад...

– Это не сезонное, – обрывает меня Зара. Горечь в её голосе – это то, что я редко слышу от вечно солнечной Зары. – Это из–за того нового места напротив. «Айленд Фьюжн», или как они там себя называют. У них модные коктейли с дымящимся сухим льдом и вечеринки с диджеями по четвергам. Они в тренде.

Я опускаюсь на кровать.

– Твои родители готовят лучшую ямайскую еду в городе. Люди это знают.

– Расскажи это очереди инфлюенсеров, делающих селфи через дорогу. – Она издаёт звук, полный отвращения. – Знаешь, что хуже всего? Мои родители даже не признают, что есть проблема. Папа продолжает твердить: «Мы переживали и похуже», а мама делает вид, что всё в порядке, пока в три часа ночи пялится в таблицы.

– Насколько всё плохо?

– Настолько, что на прошлой неделе они уволили мисс Клаудию. Она работала у них ещё до моего рождения, Окли. – Её голос дрогнул. – И оборудование разваливается. Вчера сломался большой миксер, и папа скрепил его изолентой, потому что сейчас они не могут позволить себе ремонт.

– Чёрт, Зи. – Я отламываю кусочек шоколада, но не ем его. – Что я могу сделать?

– Ничего. Мне просто нужно было рассказать кому–то, кто не станет читать мне речь о «семейном оптимизме Филлипс». – Она пытается засмеяться, но получается натянуто. – Я трачу все свои доходы от груминга собак, чтобы помочь им с повышением аренды, но этого недостаточно.

Я выпрямляюсь.

– Повышение аренды? В этой экономике? Это хищничество.

– Ещё бы. Скачок на двадцать процентов с уведомлением меньше чем за месяц.

Включается моё журналистское мышление.

– Кто владеет зданием?

– Какая–то управляющая компания. «Уэлнес» что–то.

Леденящее чувство разливается у меня в груди.

– «Уэлнес Метро Холдингс»?

– Да, вроде то. А что?

Я закрываю глаза, кусочки пазла складываются в голове.

– Просто интересно.

«Уэлнес Метро Холдингс». Одна из компаний Блэквелла. Сходится.

Она смеётся, но смех слабый.

– Я боюсь за них, Окли. Они вложили в этот ресторан всё. Это вся их жизнь.

Уязвимость в её голосе сжимает мне горло. Зара всегда была сильной, той, кто заботится обо всех остальных.

– Всё будет хорошо, – обещаю я, хотя знаю, что не стоит давать обещаний, которые не могу сдержать. – Мы что–нибудь придумаем.

– Ага, – говорит она, не звуча убеждённо. – В любом случае, мне пора. Марко ждёт.

– Иди, наслаждайся свиданием. И своим другом–архитектором. – Я делаю паузу. – Эй, Зи? Спасибо, что рассказала мне.

– Спасибо, что выслушала. Люблю тебя, Жёлудь (примечание: это милое прозвище, которое основывается на её имени «Oakley» (дуб – это oak)).