Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ) - Оклахома Палома

— Расслабься, — шепчет Дашка, ловко маневрируя между лужами. — Сегодня мы просто две дамы, спешащие за булками. Никто нас не тронет, я тебе обещаю.

У железнодорожной станции на самом краю поселка располагается магазин, который местные величают «Девятым». Это «погоняло» претит не только налоговым документам, в которых указано иное название, но и выцветшей вывеске с надписью: ЗАО «Высшая Лига». Поговаривают, будто «Высшая Лига» — это не просто фирма, а целый клуб элитных предпринимателей. Двадцать с лишним лет назад, скуки ради, они заключили пари: договорились купить по захудалой лавке в разных уголках Подмосковья, а на депозитный счет в банке скинули по баснословному кушу. Условия состязания были просты: чья торговая точка вытеснит конкурентов и останется на плаву, тот владелец и обналичит солидный гонорар вместе с подросшими, точно на дрожжах, процентами!

Поначалу это была простая забава для скучающих молодых бизнесменов, но с годами игра обратилась кровавой бойней: случались и поджоги, и налеты, но самое страшное — загадочные исчезновения участников доли. Легенда гласит, что в живых остался лишь один учредитель — владелец точки, числящейся в реестрах под номером девять. Оттого-то магазин и величают «Девятым»! Его хозяин — последний свидетель той странной битвы, а местные любители почесать языками до сих пор клянутся, будто вплоть до двухтысячного года из подвального бункера, что считается владением «Девятого», доносились голоса неприкаянных призраков. Секретом, откуда берет свое начало эта легенда, я дотошно интересовалась несколько лет назад, даже кое-какие наработки сохранила. Но сейчас стараюсь те дни не вспоминать.

Чтобы добраться до «Девятого», нужно пересечь центральную улицу, обогнуть бетонный пятачок с цепью ушатанных лавочек — главную точку сбора местной молодежи, — выйти на шоссе и минут десять чапать пешком до самой станции. Освещение на протяжении всего пути крайне скудное, так что по вечерам я предпочитаю не соваться в «Девятый». Там и местные любят пригубить пузырек, не отходя от кассы, и дачники закупаются спиртным целыми ящиками, параллельно выбивая скидку за опт. В общем, так себе контингент.

Почти бегом добираемся с Дашкой до злачного места. У входа, как и ожидалось, кучкуются приезжие вахтовики — от них за версту несет перегаром и дешевым табаком. Громкие споры о футболе стихают, когда мы проходим мимо, отчего у меня возникает острое желание втянуть голову в плечи. Кидаемся внутрь еще до начала бесперспективного диалога.

— Девчата, красотки! — так и светится тетя Люда, едва мы переступаем порог. — За бубликами с красными ценниками пожаловали?

— Теть Люд, вы как всегда читаете наши мысли! — Дашка расцветает в улыбке и тут же хватает с полки лоток с заветными пышками. — И дайте две пачки творога с изюмом, пока Васька из третьего дома не прибрал все к рукам.

— Так Васька со вчерашнего дня на диете, — смеется тетя Люда, проводя влажным пальцем по краю полиэтиленового пакета, чтобы разделить склеившиеся стенки. — Говорит, есть после шести нельзя, углеводы не успевают расщепляться.

— Вот тебе на. Ну все, это возраст! — встреваю в разговор я, чувствуя, как тревога потихоньку отпускает. — Видать, готовится третий десяток разменять.

Дашка с продавщицей дружно прыскают со смеху. Я тем временем прикладываю карту к терминалу и подхватываю аккуратно собранный тетей Людой пакет.

— Все через это проходили, — с грустинкой в голосе заключает она. Тяжелый вздох становится отправной точкой ее моноспектакля о молодости, здоровье и временах, которые не вернуть.

Тетя Люда так забалтывает нас, что мы торчим в ларьке до самого закрытия. Вместо сумерек за окном воцаряется кромешная тьма, но нет худа без добра: на смену хриплому смеху вахтеров наконец приходит тишина.

Мы выдыхаем, жуем булки на ходу и почти вприпрыжку преодолеваем треть обратного пути. Однако, едва мы добираемся до перекрестка, отделяющего нас от хорошо освещенной части поселка, улыбки наши меркнут. Именно здесь, у гаражей, нас и поджидает беда.

Трое. Те самые, что давеча топтались у «Девятого». Но теперь они не просто пьяны — от них исходит та звериная, сконцентрированная агрессия, что предшествует насилию. Плотным кольцом рабочие сомкнулись вокруг своей жертвы — высокого парня, прижав его тем самым к стене. Юноша пошатывается, голова бессильно болтается на груди. Главарь, широкоплечий детина в рваной куртке, грубо толкает его плечом, тычет в бледное лицо рукояткой ножа.

— Гони бабки, трепло! — Его хриплый голос режет темноту. — Или рожу раскрою.

Переглядываемся с Дашей. Нас сковывает замешательство: то ли прибавить шаг и пытаться пройти незамеченными, а уже с безопасного расстояния звать на помощь. То ли отвлечь их, разрядить обстановку. Все же это отребье давно на нас поглядывает, может, удастся переключить их внимание и увести подальше от бедолаги.

— Эй, красотки! — Один из банды, самый крупный, отрывается от объекта пыток и поворачивается к нам. — А денег на пивко не найдется? А то этот подонок все настроение испортил, снова градус поднимать придется!

— Найдется, — бросает Дашка бодрым тоном. Идет ва-банк, достает из кармана пару сотен. — Держите. Спешите за пузырем, пока тетя Люда кассу не закрыла.

План отличный, горжусь Дашкой и какое-то мгновение даже верю, что он действительно сработает. Грозный верзила отпускает юношу, смотрит на деньги как на святой Грааль и тянет к Дашке свои лапищи. Но дай таким палец — они всю руку откусят.

— Этого на троих не хва-а-атит, — слащаво ломается головорез. — Накинь столько же и разойдемся миром.

— Денег больше нет, — четко отрезаю я, норовя остановить вымогательство. — Берите что дают и спешите к Люде, пока та домой не свинтила.

— О, это же Верка! — вдруг узнает меня второй, тот, что ростом не вышел. — Дочь местной… артистки. Вся в мамашу пошла, говорят. Только бабки зашибает побольше!

— А говоришь денег нет, — рявкает первый. — Выворачивай карманы.

От нахлынувшего чувства угрозы становится трудно дышать. Пространство словно наполняется плотной субстанцией, с трудом проникающей в легкие. Незнакомый рослый парень — прежняя жертва головорезов, медленно и безучастно сползает по стене на землю. Его тело подчиняется какой-то неведомой слабости, и не ясно, алкогольное это отупение или недомогание иного рода. Удивительно, как он стал жертвой грабителей, потому что выглядит он достаточно внушительно, чтобы дать отпор даже троим.

— Слышь, прошмандовка, я с тобой разговариваю…

Все происходит слишком быстро.

— Милый ублюдочек, мамочку твою. А ну иди сюда, говнецо ты собачкино… — вдруг раздается голос из утробы Дашки. Это не крик и не истерика. Это тихий сладострастный смертельный напев. У меня у самой кровь стынет в жилах, хоть я наизусть знаю все театральные проделки Бабочкиной. Она до неузнаваемости может изменить голос и манеры, когда нужно кого-то разыграть.

Мужики застывают, вытянув посеревшие мины. Со стороны путей тем временем доносится звук приближающейся к платформе электрички. Это значит, что скоро к перекрестку стянутся наши односельчане, прибывшие с заработков из Москвы.

— Заткнись, стерва! — рычит один из разбойников, тот, что помоложе. Однако вся честная компания уже озирается по сторонам. Не хотят привлекать внимание лишних свидетелей.

Дашу уже не напугать, она вошла в раж и понимает, что сейчас со станции появятся люди. Импровизирует: не то что сгибается пополам — ее аж выламывает в неестественной судороге. Голова откидывается, одно плечо поднимается к уху, пальцы скрючиваются в звериную лапу — спектакль набирает обороты. Но самое жуткое — ее лицо, оно искажено, мышцы дергаются, губы растягиваются в оскале. Получившаяся физиономия не выражает никаких человеческих эмоций, и мужики в замешательстве пятятся.

Я не суюсь, знаю, что она делает, да и вообще давно твержу, что по ней сцена плачет. А Бабочкина тем временем уже снимает туфлю, заносит над головой, как тесак, и с криком: «Покойтесь с миром, православные!» — готовится к атаке.