Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники

— Из тебя плохая актриса, — вот и все, что он отвечает.

— Ч-что?

— Ну, я же тоже не первый день живу и прекрасно почувствовал, как твои пальцы вцепились в мою рубашку, и на мгновение ты подалась вперед. Ты можешь говорить, что угодно, но тут, — он показывает на сердце. — Все читается лучше любых слов.

Я сглатываю. У меня нет слов, только поток нецензурщины, хотя я ее и не использую.

— Ты больной, — шепчу я, а затем разворачиваюсь и ухожу прочь. Нет смысла разговаривать, мы, будто с разных планет. Что он себе вообще удумал? Какое сердце? Да, может, я и на миг ответила, только это рефлекторно скорее. Мне не понравилось, и точка. Фигня это, а не поцелуй. Пусть идет в школу для этих дел, и научиться, как следует. Пикапер чертов…

Ускоряю шаг и в здание гимназии практически забегаю. Наверное, стоило смотреть по сторонам, но я слишком эмоционирую, так что ни о чем не думаю. Стараюсь не прокручивать его слова в голове и слиться с толпой учащихся.

Добегаю до класса, толкаю дверь — внутри почти пусто. Только пара человек копается в рюкзаках. Сажусь за свою парту, опускаю голову на сложенные руки и пытаюсь дышать ровно. Не получается. Всё внутри дрожит, как после удара током. Я так погружаюсь в себя, что не замечаю одноклассников, и даже Вику, которая несколько раз здоровается со мной.

— Прости, — лепечу ей, вот же дуреха. Чего так себя веду? Поднимаю глаза на Ланскую, а она так смотрит, будто все знает, и мне от этого еще больше не по себе.

— Все нормально? — холодно цедит она.

— Да, просто… думала, что опоздаю. И пока бежала, голова разболелась, — вру ей. Ощущение, словно Вика мне не верит, но она больше не допытывается. Уходит к себе, садится и занимается своими делами.

А там уже и урок начинается. Ольга Ивановна входит почти перед самым звонком и сразу заводит тему про классиков. Она что-то рассказывает, а я только и пробегаюсь взглядом по классу. И когда замечаю, что парта Безрукова пустует, в дверь стучат.

— Прошу прощения, — говорит он, вырастая на пороге. Помяни демона, и явится красавец…

— Да, да, конечно. Быстрее, — кивает Ольга Ивановна. Безруков входит с невозмутимым видом, будто опоздание — это норма. Исключительно для него, остальные в категорию звезд не входят. Да и вообще, кажется, весь класс только его и ждал. Особенного. Важного гостя.

Он садится через три парты от меня, с кем‑то перекидывается парой слов. Опять же, не смущает его, что урок идет, и учительница распинается по предмету, он занимается своими делами. Все нормально. Мне хочется обернуться, но я не делаю этого, лишь невольно потираю шею в том месте, куда касались его пальцы. Знаю, что Рома смотрит на меня — чувствую это кожей, и от этого становится особенно неуютно.

На перемене он не подходит, и слава богу. Не хватало еще добавить порции слухов, и так народ нет-нет косится в мою сторону. Зато на математике учительница как назло сажает нас с Безруковым. Понимаете ли, работа парная ей нужна. Я молчу, только на задание смотрю, и напряжение в плечах ощущаю. Рома тоже молчит.

— Ты делай первую часть, — наконец, командует он, указав на пункт “А”. — Я вторую. Окей?

В ответ я киваю. И все. Мы снова играем в тишину. Каждый решает свое, а потом заносит ответы в общий список. Правда, когда один раз я роняю карандаш, Рома поднимает его и кладёт мне на парту. Пальцы его касаются моих — специально, я знаю, уверена в этом на сто процентов. Он, может, хотел что-то доказать этим? Увидеть на моих щеках румянец? Фигушки! Вот что он увидел! Конечно, я отдергиваю руку. А как иначе? Рома же тихо выдыхает, и я замечаю на его губах ухмылку. Между нами какая-то невидимая игра, честное слово!

Каким-то чудом высиживаю эти проклятые сорок минут. И только когда звенит звонок с урока, и Безруков выходит из кабинета, а вместе с ним и все остальные, я позволяю себе выдохнуть. Сижу одна, облокотившись о спинку и скрестив руки на груди. И снова думаю. Господи, как перестать думать? Я даже невольно тянусь пальцами к губам — и тут же отдёргиваю руку, будто обожглась. Нет. Нет-нет-нет. Ничего приятного и важного в этом поцелуе не было. Все! Определились уже! Ну хватит, правда…

Три минуты одиночества. Ровно столько, сколько нужно, чтобы внутри что-то треснуло окончательно. Как будто тот поцелуй оставил трещину, и теперь через неё просачивается вся эта химия, которую я так ненавижу.

Потом приходят остальные. Уроки тянутся дальше — химия, английский, история. Рома больше не подходит. Не говорит. Только смотрит. Долго. Пристально. Как будто ждёт, когда я сломаюсь и посмотрю в ответ. Не дождется!

С последнего урока он уходит, и это даже хорошо. Я уже устала от того, что приходится постоянно оглядываться, держать себя в руках, и в целом казаться непроницаемой стеной. Не знаю, почему я так реагирую на него. Только теперь, когда его нет — мне реально легче.

Когда учитель нас отпускает и все начинают собираться, Лариса Мишанина, молчаливая девчонка с короткой под мальчишку стрижкой, вдруг тихо пищит.

— Не могу найти телефон…

К ней тут же слетаются другие девочки, начинают помогать искать, я же никак не реагирую. И без меня помощников хватает. Спокойно запихиваю в рюкзак свое, и уже хочу уйти, как другая девочка, кажется ее зовут Марта Пустынина, тормозит меня.

— Стой, куда собралась? — тон у нее борзый, недовольный. До этого с Мартой мы не пересекались, она, и слова в мою сторону не сказала. Так что мне немного странно слышать подобные интонации в свой адрес.

— Домой, куда же еще, — искренне удивляюсь я.

— Пока не найдем мобилку Мишаниной, никто не уходит.

— Серьёзно? — переспрашиваю я. — Ты сейчас что — меня подозреваешь? В воришки записала? И в честь чего такая радость? Только потому, что я новенькая? Или что?

Марта скрещивает руки на груди. Она невысокая, но держится так, будто выше всех на голову. Ее светлые волосы аккуратно лежат на плечах, глаза прищурены — типичная школьная «правозащитница», которая всегда знает, кто виноват.

— А почему нет? — цедит она. — Я проверяю варианты, тем более ты тут оставалась на одной из перемен. Кто знает, что у тебя в голове.

В классе повисает тишина. Все, кто ещё не ушёл, замирают и поглядывают на меня так брезгливо, словно я мусор, который неожиданно прилип к их ногам. Лариса тоже смотрит на меня со смесью обиды и тревоги. Кто-то даже достаёт телефон, чтобы снять — на всякий случай.

Я сглатываю. Да что за ерунда? Обвинять человека в воровстве, только потому, что он сидел в классе один? Какая несуразная глупость. Они тут все с приветом, что ли?

— Прикалываешься? Зачем мне чужой телефон? У меня свой есть. Что за чушь? Вы тут все остаетесь иногда на перемене, и что ж теперь… все крадете что-то друг у друга? Не говори ерунды.

— К нам не приходят всякие маргиналы, — кривит губами Марта, и до меня доходит, она намекает на Осипа. Кто-то донес, негромко, но меня уже успели обсудить. А Осип реально выглядит как хулиган из подворотни. Собственно, он такой и есть. И не вписывается в их мир достатка, дорогих вещей, и личных водителей. А раз он был со мной, значит и я такая, так выходит? С ума сойти! Вот это умозаключение! Прямо аплодисментов не хватает! Ох, как меня это злит! До невозможного!

— Я не брала ничего, — повторяю громко и четко. — Кто бы ко мне не приходил, мне чужое не надо.

— Тогда покажи рюкзак, — требует Марта. — Прямо сейчас. Открой и вытряхни всё на парту. Если там ничего нет — я лично извинюсь, и ты пойдешь домой.

Глава 13

Глава 13

Между нами повисает напряженная пауза. Долгая, как перед ожиданием чего-то нехорошего. Взгляды полные презрения, направленные на меня, словно прицелы винтовок. С первого дня эти люди видели во мне мусор под ногами, а теперь еще и воришку. Но я тоже смотрю на них внимательно, пытаюсь понять, что происходит, и что делать дальше. С одной стороны, мне нужно показать им рюкзак. Да, это унизительно и неприятно, зато они поймут — у меня нет телефона. С другой стороны, обязана ли я вообще что-то делать по их указке? Два таких тяжелых вопроса, словно грузы на плечах, смахнуть которые мне не удается.