— И где?
Короткая пауза.
— В истории, которую он много лет рассказывает как свою…
– Я хочу, чтобы ты наконец сказал ей правду и развелся.
От женского голоса за соседним столом все холодеет внутри.
– Сказал правду? Развелся? Да ты с ума сошла! Меня все устраивает и так…
А это… это же мой муж!
– Она уже подозревает тебя и скоро обо всем узнает…
Мой муж презрительно хмыкает:
– Пара букетов, какая-нибудь безделушка в подарок – и проблема решена. Ты слишком много суетишься и… переоцениваешь Марину – она слишком закопалась в бытовухе. Успокойся, выдохни и поехали к тебе – у меня не так много времени.
Мало того что он обесценил время, которое я трачу на заботу о нашем ребенке, доме и помощь ему в бизнесе так еще унизил изменой наш брак и растоптал мою любовь.
Я больше не собираюсь откладывать свою собственную жизнь в сторону и первое, что сделаю – избавлюсь в ней от мусора!
Глава 20
Глава 20
Глава 20
Татьяна
Лёха хмурится и вытаскивает телефон.
— Было интервью. Он там рассказывал, как руководил эвакуацией раненых из разбитой колонны. У меня знакомый тогда попал под обстрел. Только вытаскивал их, с его слов, фельдшер.
— Спроси у знакомого, — отвечает Ярослав. — Прежде чем выводы делать.
Лёха принимается печатать. Выхожу, унося стаканчики и совершенно лишнее тепло в пальцах. Надо заняться работой, пока не придумала повод вернуться.
Передаю Марии Павловне карту, которая нашлась у Александра Васильевича, и разбираюсь с назначениями. Через четверть часа заглядываю в 313-ю: пора заканчивать визит. Мужчины прощаются, а Ярослав ловит мой взгляд поверх Лёхиного плеча.
Улыбаюсь прежде, чем успеваю себя остановить.
Выхожу вместе с посетителями и уже возле поста слышу раздражённый стук костыля.
— Наконец-то! Насиделись?
Говорковский стоит у своей палаты, сжимая телефон. Взгляд скользит по мужчинам и останавливается на мне.
— Мне врача сколько ещё ждать? Или у вас только триста тринадцатая существует?
— Александр Васильевич занят. Как освободится, подойдёт. Вам хуже?
— Мне надоело ждать!
О боли он не говорит. Зато охотно перечисляет мои прегрешения: кофе, смех, посетители, которых вообще не должны пускать толпой.
— Идите и приведите врача. Я не собираюсь стоять здесь из-за вашей лени.
Пододвигаю ему стул от поста.
— Садитесь, если тяжело. Доктор знает, что вы его ждёте.
Говорковский разглядывает сиденье, словно я предлагаю место в скотном вагоне.
— Ты не поняла? Мне требуется внимание! Пока вы там с этим своим…
Он кивает в сторону 313-й, и лицо у меня начинает гореть. Мужчины останавливаются возле поста, не приближаясь к нам.
— С пациентами вы позволяете себе слишком много, — продолжает Говорковский. — С одним хихикаете, на другого времени нет. Здесь больница или место для знакомств?
Прикусываю язык. Очень хочется ответить так, чтобы ему надолго расхотелось интересоваться моей личной жизнью.
— Если вам нужна помощь, говорите, какая. Оскорблять меня не надо.
— Ты ещё будешь указывать, как мне разговаривать?
— Со мной — да.
Мария Павловна откладывает ручку. Из соседней палаты выглядывает мужчина, и Говорковский сразу расправляет плечи.
— Вы хотя бы представляете, кому хамите? Я под огнём двенадцать раненых вывез! Люди живы благодаря мне, а здесь какая-то медсестра решает, достоин я внимания или нет!
Вспоминаю, как Ярослав пресёк разговор о себе. Даже неловко сравнивать. Для Говорковского спасённые люди — довод, почему доктор должен бросить остальных.
— Доктор обязательно к вам зайдёт, Николай Сигизмундович. Чужое лечение обсуждать с вами я не буду.
— Вот теперь понимаю, — негромко произносит Лёха.
Говорковский поворачивает голову.
— Что понимаете?
— Где вас видел. В интервью про эвакуацию колонны. Вы говорили, что последнего раненого сами вынесли.
Наш VIP заметно добреет, даже телефон опускает.
— Было дело. Сначала погрузку организовал, потом вернулся. Парень в кабине застрял. Времени не было, пришлось вытаскивать самому.
Молодой сослуживец перестаёт вертеть в руках ключи.
— А фельдшер с вами был? — спрашивает Лёха.
— Медики уже потом подключились.
— Как звали парня, которого вы вынесли?
Говорковский моргает. Пальцы на рукояти костыля шевелятся.
— Я что, имена запоминал? Там стреляли, молодой человек. Или вам надо объяснить, что это такое?
— Не надо. В какую больницу его отвезли?
Говорковский оглядывает всех троих, словно только сейчас замечает их сдержанные лица и то, как они держатся.
— А вы кто вообще такие, чтобы устраивать мне допрос?
— Знакомый у меня был в той колонне. Хочу понять, о нём ли речь.
Лёха отступает, пропуская женщину с костылём. Говорковский поправляет пояс халата.
— Всё есть в интервью. Смотрите, читайте. Я повторяться не нанимался.
— Так я его и смотрел.
У Марии Павловны дрожат уголки губ. Мне совершенно не смешно. Если Лёхин знакомый подтвердит свои слова, получается, этот человек требует поклонения за то, что сделал кто-то другой.
И ещё хватает меня за талию, орёт на коллег, указывает, кому положено лечиться первым.
Стискиваю пальцы на краю стойки. Пока мы ничего не знаем наверняка. Очень хочется узнать.
Говорковский поднимает телефон.
— Прекрасно. Сейчас я позвоню человеку, который договорился о моём лечении. Пусть приедет и посмотрит, что здесь творится. И как вы, — он целится в меня пальцем, — позволяете посторонним издеваться над пациентом.
— Позовите и меня на разговор, — отвечаю. — Я расскажу, с чего он начался.
Он ждёт, будто даёт мне возможность одуматься, затем отворачивается и сердито стучит костылём до самой палаты.
Лёха смотрит ему вслед. В руке коротко вибрирует телефон.
— Перезванивает.
Он отходит к окну возле лестницы. Собираюсь вернуться к работе, когда он оборачивается:
— Татьяна Сергеевна, задержитесь на минуту. Вы ведь тоже всё слышали.
Подхожу. Лёха расспрашивает приятеля о колонне, дожидается ответа и включает громкую связь.
— Повтори, пожалуйста. Тут со мной люди, которым Говорковский сейчас рассказывал, как вытаскивал последнего раненого из кабины.
Из динамика доносится короткий тяжёлый вздох.
— Последним был я, Лёх. Меня вытащил фельдшер Павел Зотов.
Телефон тихо потрескивает. Я смотрю на закрытую дверь VIP-палаты.
— А Говорковский приехал уже в больницу. С фотографом.
– Только не драматизируй, – устало морщится муж, когда я ловлю его на измене. – Я делал это ради… нас!
– Ради нас?
Я ожидала каких угодно оправданий, но только не таких.
– Именно. Я много работаю и стараюсь чтобы у тебя было все – не тебе жаловаться. И это нормально, что мне иногда нужна разрядка…
Я была удобной женой: любила, растила нашего сына и обеспечивала уют, а муж решил, что может изменять, когда вздумается. Что ж дорогой свой выбор ты сделал, а сделаю свой – заставлю тебя заплатить за предательство сполна!
Глава 21
Глава 21
Глава 21
Татьяна
Лёха отходит от окна, словно ему вдруг становится тесно.
— Сможешь повторить это при нём?
— Конечно. И сюжет про Пашу пришлю. Там и водитель рассказывает, и ребята. Только почему я должен доказывать, что меня вытащил другой человек?
От этого вопроса делается стыдно. Лёха обещает разобраться, а я возвращаюсь к работе. Приходится несколько раз разжать пальцы, прежде чем брать лоток. Самозваные герои подождут. Пациенты — нет.
Через час меня зовут к кабинету заведующего.
Говорковский сидит на стуле рядом с незнакомым мужчиной в светлой куртке. Альфред Самуилович слушает нашего VIP с выражением человека, которому опять испортили день.
— Вот эта медсестра, — Говорковский указывает на меня. — Вместо того чтобы вызвать охрану, поощряла хамство посторонних!
