Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма

Ложь. Нужна была ложь. Любая.

— Я… дома. Уже сплю. Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто соскучился. — Пауза. Долгая, леденящая. — Ты одна?

Мое сердце упало в бездонную яму. Я обернулась. Виктор сидел на ковре, обхватив колени, и смотрел на меня из темноты. Как призрак. Как обвинитель.

— К-конечно, одна. Катя уехала к родителям. Ты же знаешь.

Еще одна пауза. Потом он сказал очень тихо, но так четко, что каждое слово врезалось в мозг как пуля:

— Странно. А я только что звонил на городской в твою комнату. Долго звонил. Никто не ответил.

Ледяная волна накрыла меня с головой. Глупость. Элементарная, идиотская глупость. Я не подумала про городской.

— Я… я могла в душе быть, не слышала…

— В двенадцать ночи? И телефон мобильный не слышала, который прямо в руках держишь? — Его голос начал набирать силу. В нем появились знакомые нотки боли и растущей ярости. — Алиса. Где. Ты.

Я не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось. Я смотрела на Виктора, ища помощи, спасения, но он только покачал головой. Медленно, с бесконечной усталостью. Игра окончена.

— Ладно, — голос Макса в трубке стал резким, металлическим. — Не отвечай. Я и так все понял. Спокойной ночи.

Связь прервалась. Я сидела на полу, сжимая в руке безжизненный телефон, и смотрела в пустоту. Глухой треск в ушах нарастал, заглушая все.

Ошибка. Роковая, непростительная ошибка. Я поймана на лжи. Он знает. Он не знает всего, но знает достаточно. Достаточно, чтобы все рухнуло.

Виктор поднялся, подошел, взял телефон из моих оцепеневших пальцев. Посмотрел на экран.

— Поздравляю, — сказал он беззвучно. — Эксперимент завершен. Результат — тотальное разрушение. Научная ценность — нулевая. Остается только утилизировать отходы.

Он бросил телефон на диван и ушел в спальню, закрыв за собой дверь. Я осталась одна в темноте, среди запахов секса и лжи, осознавая только одно — стены, которые я так старательно строила между своими двумя жизнями, только что рухнули. И под обломками теперь буду лежать мы все.

Глава 19. После взрыва

Тишина после того звонка была иного качества. Раньше тишина в его квартире была выхолощенной, стерильной, натянутой как струна. Теперь это была тишина после взрыва — густая, запыленная, полная невидимых обломков и предчувствия окончательного обрушения. Я сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрела в темноту. Телефон лежал рядом, черный экран был похож на вход в склеп.

Из спальни доносился какой-то приглушенный шум — он не плакал, нет. Скорее, это звучало как яростное, бессильное движение — удар кулаком во что-то мягкое, резкий вздох, скрежет зубами. Звуки человека, который впервые за двадцать лет столкнулся с последствиями, которые не может купить, отменить или запугать. Его безупречная вселенная контроля дала первую, решающую трещину — не из-за бизнеса, не из-за врагов. Из-за меня. Из-за нас.

Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала леденящий, парализующий ужас. Ловушка, в которую я попала сначала по принуждению, а потом по собственной воле, захлопнулась. И теперь я сидела на ее дне, понимая, что выбраться можно только через боль — свою и, что было страшнее, чужую. Боль Макса, который сейчас там, в темноте своей дачи или уже в машине, мчащейся в город, перемалывал в голове мою ложь, мой сдавленный голос, голос отца, дававшего ему советы по сохранению отношений, которые уже были трупом.

Меня начало трясти. Сначала мелко, как в лихорадке, потом все сильнее. Зубы стучали. Я обхватила колени руками, пытаясь сдержать эту дрожь, но она шла изнутри, из самого центра, где раньше была душа, а теперь зияла черная дыра. Я представляла его лицо. Не Виктора. Макса. Его глаза, когда он понимал, что трубку в моей комнате никто не берет. В них должно было быть не просто недоумение или обида. Должен был быть ужас. Ужас человека, который внезапно обнаруживает, что фундамент его реальности — карточный домик.

Дверь в спальню открылась. Он вышел, уже одетый — в темные брюки и свежую рубашку, волосы влажные, будто он окатил голову холодной водой. Но никакая вода не могла смыть с его лица отпечаток катастрофы. Он выглядел… опустошенным. Его знаменитая, давящая уверенность испарилась. Он был просто мужчиной средних лет, стоящим на развалинах собственной жизни.

— Он приедет, — сказал он, и голос его был хриплым, лишенным всякой интонации. — Сюда. Или к тебе в общагу. Скорее сюда. Он позвонит мне. Он попросит совета, как «вернуть» тебя. — Виктор горько усмехнулся, звук был похож на сухой треск. — И я буду ему снова что-то советовать. Потому что я его отец. И потому что я трус.

Он подошел к бару, но не стал наливать. Просто уперся руками в столешницу, опустив голову.

— Я всегда считал, что контролирую все. Риски, людей, эмоции. Оказалось, я не контролирую ничего. Себя в первую очередь. Я превратил простую историю о долге в греческую трагедию. И теперь мой сын… — он замолчал, сглотнув. — Мой сын будет ее главной жертвой.

Я поднялась с пола. Ноги не слушались, были ватными.

— Я должна уйти. Встретить его. Объяснить.

— Объяснить что? — он резко обернулся. В его глазах вспыхнул знакомый огонь, но быстро погас, сменившись той же ледяной усталостью. — Что его отец совратил его невесту? Что ты предпочла его старика? Какое из этих объяснений, по-твоему, убьет его меньше?

— Я не могу просто сидеть здесь и ждать!

— Ты можешь. И будешь. Потому что теперь это уже не твоя история. Это история отца и сына. А ты — просто яблоко раздора. Грязное, надкусанное яблоко. — Его слова должны были ранить. Но они лишь констатировали факт. Я чувствовала себя именно так — предметом, причиной, вещью. Два мужчины сейчас ломали копья из-за обладания мной, но в их войне не было места мне как человеку.

— Что же нам делать? — прошептала я, и в голосе моем прозвучала детская беспомощность, от которой мне стало стыдно.

— Нам? — он горько рассмеялся. — Ничего. Мы сделали уже все, что могли. Теперь мы просто наблюдатели. Я буду наблюдать, как разрушаю жизнь своего ребенка. А ты… ты будешь наблюдать, как рушится твоя. И все, что мы можем надеяться, — это чтобы обломки не похоронили нас заживо.

Он был прав. И в этом была вся безнадежность. Мы зажгли фитиль и теперь не могли его потушить. Оставалось только ждать взрыва.

Я пошла в ванную, закрылась. Посмотрела в зеркало. Лицо было бледным, под глазами — темные круги, губы распухшие от его поцелуев. На шее краснел свежий след. Я тронула его пальцами. Клеймо. Печать позора и падения. Я быстро надела свитер с высоким воротником.

Когда я вышла, он сидел в кресле у окна, глядя на ночной город. Я села напротив, на диван. Мы ждали. Как преступники в камере перед приведением приговора. Часы тикали невыносимо громко.

Мой телефон снова зазвонил через час. Макс. Виктор вздрогнул, но не повернулся. Я посмотрела на вибрирующий аппарат, как кролик на удава.

— Бери, — тихо приказал он. — И включи громкую связь.

Я сглотнула ком в горле и выполнила приказ. Нажала ответ и значок динамика.

— Алло?

— Где ты, Алиса? — его голос был ровным, слишком ровным. Как у человека, перешагнувшего через какую-то внутреннюю черту.

— Я… я не дома.

— Это я понял. Где ты конкретно? — в его тоне появилась сталь. Та самая, наследственная, от отца.

— Я не могу сказать.

— Потому что ты не одна. Так?

Молчание с моей стороны было красноречивее любого ответа.

— Я так и думал, — он произнес это почти с облегчением, как будто худшие подозрения были лучше неопределенности. — С кем?

Я посмотрела на Виктора. Он сидел не двигаясь, но его плечи напряглись.

— Макс, пожалуйста… Давай поговорим завтра. Трезвыми. Спокойно.

— Я абсолютно трезв и спокоен. Более чем когда-либо. Скажи мне имя, Алиса. Я имею право знать, кто…

В его голосе прозвучала такая недетская, сдавленная боль, что мне захотелось выть. Я зажмурилась.