Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия

Лиза машинально прижала машину к обочине, не глядя, куда едет. Рука дрожала, когда она нажала кнопку ответа. Голос, вырвавшийся из динамиков, был чужим — искаженным истерикой, ненавистью, слезами. Звучал он так громко и пронзительно, что физически больно ударил по слуху.

— Мама!!! — завопила Катя, и в этом крике не было ничего детского, только чистая, неконтролируемая ярость. — Ну что, нажаловалась бабушке с дедушкой?! Настроила их против папы?! Ты просто МОНСТР!

Слова вонзились в Лизу как ножи. Она попыталась вставить хоть слово, голос сорвался:

— Катюша, успокойся! — он звучал хрипло, неестественно высоко. — Ты не понимаешь всей ситуации! Папа...

— Папа ПЛАЧЕТ! — Катя перебила ее, крича так, что динамики захрипели. — Из-за тебя! Он такой несчастный! А ты... ты со своим этим ПИАРЩИКОМ, наверное, ужинаешь! Веселишься! ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!

«Пиарщиком». Это слово, брошенное с такой ядовитой интонацией, прозвучало как приговор. Лиза вдруг поняла со страшной ясностью: это не просто слова Кати. Это дословный повтор Ирины Викторовны. Ее интонации. Ее ненависть. Свекровь не просто настраивала, она вкладывала свою злобу в уста внучки.

— Катя, слушай меня... — попыталась Лиза снова, чувствуя, как комок бессилия растет в горле, сдавливая дыхание.

— Нет! — крик Кати достиг апогея. — Ты сломала все! Нашу семью! Папу! МЕНЯ! Я тебя НЕНАВИЖУ! НЕ ЗВОНИ МНЕ БОЛЬШЕ НИКОГДА!

Резкий, оглушительный крик. А потом ….

Тишина.

Она повисла в салоне машины тяжелее бетонной плиты. Гулко, болезненно стучало в висках. Лиза сидела, вцепившись в руль так, что пальцы побелели и онемели. Она не видела дорогу перед собой, не слышала шум города. Перед ее внутренним взором стояло только искаженное ненавистью лицо дочери, слышался этот чужой, полный яда голос. Слова "НЕНАВИЖУ" и "ПРЕДАТЕЛЬНИЦА" эхом бились о стенки черепа.

Внешне — она была статуей. Безупречный макияж не скрывал мертвенной бледности. Прямая спина казалась высеченной из камня. Но внутри... внутри рушилось все. Гранитная стойкахарактера, которую она так тщательно выстраивала годами, дала трещину.

Холодная ярость на Бориса, железная решимость в борьбе за салон, уверенность в своей правоте — все рассыпалось в прах перед этим детским криком ненависти.

И тогда случилось то, чего не было даже в ресторане при Борисе. То, чего она не позволяла себе ни перед кем. По щекам, предательски горячим, медленно поползли слезы. Сначала одна. Потом еще. Они жгликожу, оставляя темные дорожки на пудре. Ком в горле сдавил так, что захрипело дыхание. Она бессильно уронила голову на руки, все еще вцепившиеся в руль. Тихие, глухие рыдания вырвались наружу — сдавленные, полные отчаяния и такой пронзительной боли, что казалось, она разорвет грудь изнутри. Это были слезы не просто обиды, а краха. Краха материнства? Краха веры в то, что правда восторжествует? Краха сил?

Впервые за весь этот кошмар — от измены до ботов, от клеветы до судебных тяжб — она сломалась.

Она не могла сдержать ледяного ужасаперед тем, что ее дочь, ее кровь, смотрит на нее глазами врага. Не могла заглушить вопящее чувство вины, поднимавшееся из самых глубин: «А вдруг я действительно во всем виновата? Вдруг я что-то упустила? Не уберегла?»

Она плакала. Тихо. Беспомощно. Одна в машине на обочине ночной дороги, лицом к лицу со своим самым страшным поражением. И конца этим слезам не было видно.

Глава 24

Слова дочери бились о как камни. Лиза сидела за рулем, окаменев. Телефон в ее руке был ледяным. Экран светился именем «Катюша» — финальным аккордом сегодняшнего кошмара.

Сначала — победа над ботами, хрупкая. Потом — родители, их слезы, тревога о Кате под катком свекрови. А теперь... этот звонок. Не ссора. Выплеск ненависти, вывернутой наизнанку.ю

«Папа плачет... из-за тебя!» Ложь. Гнусная ложь в устах ее ребенка.

Сжатые пальцы побелели на руле. По щекам текли слезы — впервые за все дни ада. Давление, клевета, боты... Она держалась. Как скала. А теперь... трещина. Отчаяние и леденящее бессилие накрыли с головой. Дышать стало нечем. Мир сузился до искаженного голоса и холодного пластика. Голова упала на руль. Плечи затряслись. Сдавленные, глухие рыдания вырвались наружу — звук крушения плотины.

Темнело. Фонари зажигались, отбрасывая длинные тени. Лиза пыталась взять себя в руки. Но руки дрожали так, что ключ прыгал, не попадая в скважину. Каждая попытка — пытка, напоминание о беспомощности.

Резкий стук по стеклу.

Лиза вздрогнула, резко подняла голову. В расплывчатом видении — лицо. Олег. Его взгляд — мгновенная, острая тревога. Он пригнулся, вглядываясь.

— Елизавета Анатольевна? — его голос, приглушенный стеклом, прозвучал резко в тяжелом молчании, наполненном эхом крика Кати. — Что случилось? Откройте! Пожалуйста!

Лиза механически нажала кнопку. Дверь приоткрылась. Олег распахнул ее шире. Его глаза метнулись от ее заплаканного лица к трясущимся рукам, сжимающим телефон, к светящемуся экрану с именем дочери. Все стало ясно. Глубокая складка легла между бровей. Ни паники, ни пустых восклицаний. Только готовность.

— Так, — произнес он четко, почти по-командирски, но без давления. Его голос стал якорем. — Глубокий вдох. Выдых. Еще раз. Хорошо. Вы не можете сейчас ехать. Совсем. — Он сделал шаг назад, освобождая пространство, но не уходя. — Варианта два. — Он перечислил, глядя ей прямо в глаза, заставляя сосредоточиться на его словах, а не на внутреннем хаосе: — Я поведу вашу машину, вы поедете за мной на такси. Или я вызову такси для вас прямо сейчас, а вашу машину отвезу позже, когда вы успокоитесь. Выбирайте. Быстро.

— Я... я сама... — выдохнула Лиза, голос хриплый, слабый.

— Нет, — перебил Олег мягко, но с железной уверенностью. — Вы в шоке. Это абсолютно нормально после такого. Решайте: такси или я веду вашу машину, а вы со мной? Я не оставлю вас здесь одну.

Его решимость, его абсолютная уверенность начали пробиваться сквозь туман отчаяния. Лиза почувствовала крошечную опору. Она слабо кивнула.

— Поедем... вместе. В моей машине. Ты поведешь.

— Хорошее решение, — одобрил Олег, как будто она только что разработала безупречную PR-стратегию. — Пересаживайтесь на пассажирское. Ключи. — Он протянул руку. Его пальцы были твердыми и теплыми, когда он бережно взял ключи у нее из дрожащей ладони. Он помог ей выбраться из водительского кресла, его рука под локоть была лишь легкой, поддерживающей точкой опоры. Никаких лишних прикосновений. Никаких попыток обнять. Только помощь.

Лиза опустилась на пассажирское сиденье. Олег сел за руль, отрегулировал зеркала, сиденье. Он не завел двигатель сразу. Повернулся к ней. Его взгляд был спокойным и уверенным.

— Готовы? — спросил он. — Мы едем к вам домой. Прямо сейчас. Тишина. Сон. Поняли?

Лиза кивнула, утирая ладонью остатки слез.

— Завтра будет новый день, — продолжил он, заводил двигатель. Ровный гул наполнил салон, заглушая прошлое. — И завтра мы придумаем, как быть. Вы не одни.

Глава 25

Солнце настырно лезло в щель между шторами, золотой иглой тычась в закрытые веки. Лиза застонала, отвернулась. Тело ныло, будто ее переехал грузовик, а голова была тяжелой и пустой одновременно. Память накрыла волной: искаженный ненавистью голос Кати, холод пластика телефона в руке, и... Олег. Его твердое: "Вы не одни". Его руки, уверенно державшие руль ее машины, пока она, разбитая, сидела рядом, пытаясь собрать осколки себя по кусочкам. Он довез, заказал еду, и ушел. Тактично. Четко. Без лишних слов. Без попыток проникнуть за ее хрупкую, только что восстановленную границу. Просто был там, когда нужно.

Она потянулась к телефону. Десять утра. На экране — немые укоры: Мама (3), Папа (1), и... Олег Игоревич (1, 30 мин назад). Сердце екнуло. Кому звонить первой?

Звонок разрешил дилемму. Мама.

— Лизанька! Родная моя! — Голос Ольги Степановны звенел, как надтреснутый колокольчик, от неподдельной паники. — Мы не сомкнули глаз! Этот ужасно... Толя, дай же сказать! — На заднем плане ворчливое бормотание. — Мы уже в пути! Бульон горяченький в термосе, пирожки твои любимые, с капустой... Тебе силы нужны, доченька!