Как бы я не уговаривала себя, что мне надо перестать быть для всех девчонкой для битья, я настолько привыкла вести себя тихо и спокойно, что элементарно сложно вытравить из себя эти качества.
— И как часто Рома по командировкам разъезжает? — брюзжит за спиной Дарина, пока я варю кашу.
Я неопределенно пожимаю плечами, а затем вдруг застываю, заметив кое-что, на что раньше не обращала внимания.
— Как давно ты знаешь? — спрашиваю я, обернувшись.
Дарина сидит за столом, посматривая на меня хмуро. Лицо ее выглядит при этом обеспокоенным, и мои подозрения усиливаются.
— Знаю что?
На секунду меня охватывает смятение, и я осекаюсь, тщательно изучая выражение ее лица и глаз, но ничто не говорит о том, что и она все эти пятнадцать лет держала меня за дурочку.
— Знаешь про Ирину Малявину.
Я ожидала, что озвученное имя заставит ее вздрогнуть или хоть как-то проявить себя, но этого не происходит. В ее глазах по-прежнему непонимание. Но она всегда была догадливой и сообразительной, так что до нее быстро доходит.
— Так Рома все-таки загулял, как я и предполагала?
Последняя фраза явно лишняя, но она всегда была остра на язык и в этот раз себе ни в чем не отказывает.
— Тогда понятно, зачем он меня вызвал.
Ее губы кривятся, и она как-то быстро теряет всю спесь, словно сдувается разом. Бездумно смотрит в чашку с кофе и, опомнившись, делает несколько жадных глотков, словно пытается на время отгородиться от меня.
— Так это он тебя позвал? — усмехаюсь я. — Что, решил вызвать тяжелую артиллерию? Начнешь мне нотации читать и поучать, что я сделала не так, как жена, раз у меня муж загулял? Ну давай, начинай, я тебя внимательно слушаю.
Мне казалось, что старшая сестра сразу встанет на место своего единственного и любимого брата, но вот чего я не ожидала, так это полного молчания.
Выждав еще немного, я подрываюсь, почуяв подгоревшую кашу, и в последний момент успеваю спасти ее. В полной тишине накрываю на стол и присаживаюсь напротив золовки.
Она выглядит непривычно потерянной, смотрит сквозь меня и будто думает о своем. А когда фокусируется на моем лице, не смотрит на меня, как на ничтожество. Даже странно.
— Рома мне ничего про свою измену не говорил. Я, конечно, старшая сестра, но не приверженец адюльтера. Просто попросил приехать, сказал, что семья по мне соскучилась. Вижу, соврал.
Она напыщенно ухмыляется, а я вдруг впервые вижу в ее глазах горечь, которую она безуспешно пытается скрыть. Меня передергивает от какого-то неприятного чувства, но я отбрасываю посторонние эмоции, сосредоточившись на главном.
— Ты зря приехала, Дарина. Я уже взрослая женщина, так что читать мне нотации по поводу сохранения брака и важности роли женщины мне не надо. Мы сами во всем разберемся.
Я едва не выдыхаю с облегчением, когда говорю то, что хотела сказать всегда. Стыдно сказать, что мне уже пятьдесят, а я как сопливая девчонка боялась золовку.
Не отпускает чувство, что всё это время я жила неправильно. Что всего боялась, а в итоге осталась у разбитого корыта. Преданная, потерянная и едва не сломленная.
— Неужели к пятидесяти годам ты, наконец, прозрела, Полина? Еще и голос прорезался, похвально, — с усмешкой произносит Дарина, озадачив меня своей реакцией.
Смотрит на меня при этом, как на вышедшую пациентку психушки.
— Что ты имеешь в виду? — настораживаюсь я и сжимаю в руках ложку с кашей. И зачем-то добавляю: — Мы решили сохранить брак, если ты об этом.
Дарина наклоняет голову набок и качает головой, словно мне не пятьдесят, а пятнадцать.
— М-да. Видимо, зря тебя похвалила. Неужели даже после измены ты так ничего и не поняла? Продолжаешь с розовыми очками ходить.
— Чего не поняла? — цежу уже я сквозь зубы. Злюсь сильнее от ее неожиданной реакции, но жду, когда пояснит.
— Поразительная наивность, Полин. До сих пор думаешь, что брак ваш был основан на любви?
Пауза, а затем очередная издевка с ее стороны.
— Так и не поняла, для чего Рома на тебе женился? Только не начинай снова петь мне тут о взаимной любви, противно слышать.
Старшая сестра мужа смотрит на меня с такой ненавистью, будто я испортила ей жизнь. Я и раньше понимала, что она меня недолюбливает, но сейчас это остро бросается в глаза.
— И для чего же?! — цежу я сквозь зубы и едва не выливаю на себя чай, сжав ручку чашки с такой силой, что дно бьется о блюдце.
— Он тебя никогда не любил. Хотел просто приятно провести время, а ты его на пузо поймала, — выплевывает Дарина, и в ее глазах горит какой-то темный огонь отчаяния, словно она до сих пор с болью вспоминает о прошлом.
— Мы с Ромой и до беременности планировали пожениться, — сжав зубы, выдыхаю я.
— Розовые очки, вот что меня в тебе бесит больше всего, Полина. Уж не знаю, что ты там себе надумала в прошлом, но Рома не собирался приводить тебя в дом своей женой. Хотел расстаться, но ты забеременела, и родители заставили его сделать тебе предложение, помогли сыграть свадьбу.
Мое сердце заполошно бьется, а я смотрю на лицо золовки, надеясь увидеть там злорадство, хоть какое-то доказательство того, что всё это неправда. Но она уверена в том, что говорит с таким явным удовольствием, так что я с горечью осознаю, что даже начало нашего брака с Романом — одна сплошная ложь.
Вот только сердце на этот раз молчит. Мне даже не больно. Так, слегка неприятно от того, что я была полной дурой дольше, чем пятнадцать лет, но годом больше, годом меньше — уже значения не имеет.
— И ты все эти тридцать лет ждала, чтобы рассказать мне эту правду, Дарина? — усмехаюсь я, видя перед собой по-настоящему истинное лицо золовки.
Раньше она пыталась меня уколоть исподтишка, указать, какая я никчемная хозяйка и плохая жена и мать, но никогда не высказывала свою неприязнь прямо в лицо. Сейчас же наконец ее прорывает, видимо, хочет затоптать меня, когда я уже практически на коленях, как ей кажется.
— А что, правда глаза колет, Полина? — ощеривается золовка. — Да если бы не наши родители, Рома тебя давно бы бросил. Еще когда у тебя выкидыш случился.
Ее слова для меня, как хлесткая пощечина, ведь об этой части своего прошлого я предпочла бы забыть. И мне даже казалось, что удалось стереть всё плохое из памяти, но она обо всем напоминает.
Вроде тридцать лет прошло, а рана снова кровоточит с такой силой, как и прежде.
Я опускаю голову и впиваюсь пальцами в бедро, стараясь не расплакаться. Нужно держать себя в руках и не показывать этой гадине, что ей удалось задеть меня за живое. Всадить нож в ребра и провернуть его там острием, вскрывая застаревшие нарывы.
— Он просто пожалел тебя, да и родители запретили ему разводиться, так что весь твой брак, полная фикция! — со злорадством вываливает на меня еще одну правду Дарину, а я просто качаю головой, чувствуя себя опустошенной и потерянной.
Тридцать лет назад я и правда вышла замуж за Рому беременная.
Шел третий месяц, так что свадьбу мы сыграли поспешную, ведь о положении я узнала не сразу. Живота тогда видно не было, так что о беременности знали только самые близкие родственники.
А после свадьбы у меня случился выкидыш. То ли от стресса, то ли еще по какой причине.
Медицина тогда была развита не так хорошо, как сейчас, да и денег на частных врачей не было. В городской больнице меня заверили, что я молодая и еще сумею родить, и выписали довольно быстро.
Рома тогда не отходил от меня, старался окружить заботой и убеждал, что всё еще наладится, что у нас еще будут дети.
Я плакала в то время днями и ночами напролет, время шло, и постепенно рубцы на сердце затягивались, а когда спустя примерно полтора года я забеременела снова, я обрела будто новые силы жить дальше.
А уж когда родилась наша старшенькая Мелания, я пообещала себе, что не стану больше оглядываться назад.
Пока я вспоминаю события тридцатилетней давности, Дарина воспринимает мое молчание по-своему.
