Я выдохнул и повёл губами ниже, по переносице, к кончику носа, целуя его. Лера неожиданно издала звук, который был одновременно всхлипом и смешком. Я поцеловал её в уголок рта. Не в сами губы, пока нет.
Рядом, на границе, где заканчивались губы и начиналась щека. И она подалась вперёд, бессознательно потянулась ко мне, как цветок тянется к свету.
— Но... — она продолжала. Каждое слово давалось ей с трудом, — но я не понимаю, что изменилось. Андрею никогда не нужен был Миша. Никогда, Вадим. Он ушёл от нас и за три с половиной года ни разу не позвонил, не пришёл, не спросил, как его сын. Ни рубля не прислал на его лечение, ни разу...
Я нахмурился. Мгновенно зацепился за это несоответствие. Мужчина, который бросил больного ребёнка и три года не интересовался его существованием, внезапно является ломать двери и требовать сына обратно?
Нет. Не складывается. Людей подобного сорта не осеняет запоздалая отцовская любовь. Здесь что-то другое. Что-то, чего Лера, возможно, не видит или не понимает.
— И ещё… — вдруг выдохнула Лера, словно вспомнив. От этого слова её лицо исказилось в гримасе. Что-то, похожее на безнадёжную и многолетнюю усталость от борьбы с обстоятельствами, которые были сильнее неё. — У Андрея очень строгая мать. Галина Сергеевна. Для неё хуже внука-инвалида только клеймо развода в семье. Она... она из тех, кто считает, что семья — это фасад, понимаете? Неважно, что происходит за закрытыми дверями, главное — чтобы всё выглядело благопристойно. Чтобы соседи, коллеги, знакомые не узнали. Она давила на Андрея, я уверена, давила, чтобы он не давал мне развод. Поэтому...
— Поэтому ты до сих пор его жена, — завершил за неё, и Лера кивнула, трусливо пряча лицо у меня на груди.
Я прижал её крепче, позволяя себе опустить подбородок ей на макушку и закрыть глаза. Думал. Пытался понять, что именно стоит за внезапным появлением этого ничтожества.
Строгая мать, для которой развод — позор. Муж, который три года не интересовался ребёнком, а теперь ломает двери.
Нет. Дело не в ребёнке. Такой слизняк не мог воспылать чувствами к дитя, которого считал обузой.
Здесь что-то другое, какой-то мотив, который я пока не вижу. От этой слепоты зудело внутри, как от незаконченного уравнения, в котором не хватает переменной. Но разбираться в этом сейчас, здесь, на этой кухне, прижимая к себе измученную девчонку — не время.
Нужно добраться до фактов, до документов, до людей, которые могут рассказать больше, чем перепуганная Лера. Я найду эту переменную. Обязательно найду. Потому что когда я чего-то не понимаю — я не успокаиваюсь, пока не пойму.
— Когда он появился снова? — спросил, возвращая губы к её лицу, на границе волос. — Когда он стал терроризировать тебя. Что он хочет?
Лера подняла голову, в её глазах было лишь горькое недоумение.
— Он хочет, чтобы я подписала соглашение на раздельную опеку, — произнесла она так, словно сама не верила в то, что говорит. — И что я не против, чтобы Миша жил с ним. Уже пол года Андрей приходит, требует, орёт, однажды сломал замок, так же, как сегодня. Я меняю замки, он приходит снова. Полиция разводит руками, он мой муж, у него есть право видеть ребёнка.
Она всплеснула руками, чуть не ударив меня в подбородок. Уклонился, перехватывая ее удобнее. В этом жесте было столько моральной усталости, что мне захотелось вернуться на лестничную площадку и добавить этому мерзавцу ещё.
— Но это бред же! — выкрикнула Лера шёпотом, помня о спящем за стеной Мише. — Ему никогда не нужен был сын! Никогда! А теперь вдруг... Зачем ему мой Миша?
Вопросы, которые роились в моей голове, были теми же, что задавала она. Что изменилось? Зачем ему мальчик, которого он считал обузой? Зачем мужчине, который сбежал от ответственности, внезапно понадобилась совместная опека?
Я не знал ответов. Пока не знал. Но я знал людей, которые могли их найти.
Обхватил Леру за бёдра уже обеими руками, приподнял и усадил на подоконник позади, рядом с геранью в горшке. Встал между её колен, положил руки ей на талию, и она не отстранилась. Наоборот, её колени чуть раздвинулись, впуская меня ближе, этот жест обжёг меня сильнее любого прикосновения.
Коснулся пальцами её щеки — той, что с синяком. Едва очерчивая контур, не нажимая. Лера поморщилась, но не отстранилась, только смотрела на меня этими своими глазами, в которых плескалось столько эмоций, что я мог бы утонуть в них и не пожалеть об этом ни на миг.
— Как часто такое случалось? — продолжил поглаживать её щёку, стараясь не причинять боли. — Вот это, — провёл пальцем по краю синяка. — Он бил тебя раньше?
Лера отвела взгляд.
— Только... только когда мы жили вместе, — прошептала, теребя свитер. Нервный жест, который выдавал больше, чем слова. — Не часто. Иногда... когда он выпивал или когда его мать звонила. Тогда ему нужно было на ком-то сорваться, а я... я была единственной, кто был рядом.
Она сглотнула.
— С момента расставания — ни разу. Он не возвращался, не приходил, вообще пропал. Я думала... надеялась, что так и будет всегда. Но полгода назад он появился. Сначала просто звонил, требовал подписать бумаги. Я отказывала, вешала трубку. Потом начал приходить. Сначала просто стучал, потом кричал. А потом...
— Потом стал ломать двери, — я завершил за неё, и Лера кивнула.
— Миша каждый раз пугается, — прошептала она. — Плачет, прячется. Спрашивает, придёт ли папа снова... — Она опустила глаза, разглядывая то, как её ладони лежат на моей груди. Отчаяние прорвалось в ее словах: — Ненавижу... ненавижу, что мой сын должен испытывать страх, а я… ничего не могу с этим сделать.
Я молча притянул её к себе так, чтобы лицо Леры оказалось у меня на плече. Хотел подарить ей уверенность, что она никогда, что больше не надо бояться. Потому что я умел ценить подарки жизни. А Лера стала таким подарком для меня вместе с сыном.
Думал. Минуту, другую, третью. Перебирал в уме контакты, возможности. Мой давний приятель, Олег Маркович, один из лучших семейных юристов в городе, специализировался на подобных делах.
Знакомый в полиции, тот, которому я собирался переслать данные о видео из клуба.
Адвокатская контора, с которой сотрудничал университет по корпоративным вопросам.
Всё это я приведу в движение завтра. Но сегодня… Сегодня нужно решить главное.
Отстранился, привлекая внимание девочки.
— Разберёмся, Лера, — успокоил её. — Со всем разберёмся. С разводом, с опекой, с этим Андреем и его мамашей, и с его дружком в органах.
Видел, как формируется в ее головке возражения. «Не надо», «я сама», «не хочу обременять». Все эти слова, которые она повторяла, как заученную мантру, потому что привыкла нести всё на своих плечах.
Потому что никто и никогда не предлагал ей разделить груз.
Но я не дал ей заговорить. Положил указательный палец ей на губы, прижимая. Лера замерла, глядя на меня расширенными глазами.
— А пока, — продолжил, убирая палец и заменяя его большим, который скользнул по нижней губе, оттягивая её вниз, обнажая влажный розовый изгиб, — собирай вещи.
Она моргнула, не понимая.
— Зачем? — прошептала, её дыхание коснулось моего пальца.
Вместо ответа наклонился и накрыл её губы своими. Слова были бы слишком блеклыми для того, что я чувствовал к ней.
Поцеловал как тогда, в квартире, на кухне, когда учил её настоящему поцелую. Рука легла Лере на затылок, пальцы зарылись в волосы, направляя. Губы двигались по её губам, изучая заново их мягкость.
Прикусил нижнюю, втянул в рот, лаская языком. Лера издала беспомощный стон, от которого кровь бросилась в пах и мысли улетели в драбада.
Это было так нежно, как я не целовал, наверное, никогда и никого, потому что прежде мне не приходилось целовать женщину, для которой нежность была иностранным языком.
— Открой рот, — прошептал ей в губы. — Доверься мне, девочка.
Она послушалась, и когда я углубил поцелуй, скользнув языком между её пухлыми губами, она вцепилась в мои волосы, сжимая пряди. Этот жест, такой неосознанно страстный, едва не лишил меня рассудка.
