– Так вот каково это – сойти с ума, – бормочу я в свой ноутбук. – Захватывающе.
Куриные грудки шипят на сковороде, наполняя мою квартиру ароматом чеснока и трав. Я регулирую огонь, сверяясь с рецептом на планшете. Я рассчитал время приготовления этого блюда с научной точностью.
Паста будет готова ровно тогда, когда соус достигнет идеальной консистенции, а курице нужно будет отдохнуть семь минут, прежде чем я её нарежу.
– Это безумие, – говорю я курице, переворачивая её. – Я готовлю для женщины, которая не должна быть ничем большим, кроме как объектом наблюдения.
Курица не отвечает, но издаёт удовлетворяющее шипение, подрумяниваясь с другой стороны.
Я никогда раньше не готовил для объекта наблюдения. Вообще, я никогда ни для кого не готовил. Моя собственная еда – это, в лучшем случае, функциональное топливо – белки, овощи, углеводы, скомбинированные для максимальной питательной эффективности при минимальном времени приготовления. Кулинарный эквивалент бежевой стены.
Но это – другое. Я изучил рецепты, подобрал ингредиенты, исходя из её предпочтений в еде на вынос, и рассчитал точное время подогрева, необходимое для сохранения идеальной текстуры.
– Это стратегическое решение, – объясняю я пасте, сливая воду. Это определённо не потому, что я прошлой ночью не спал, гадая, что она любит есть на обед. Это было бы патологически.
Я раскладываю еду по стеклянным контейнерам, купленным специально для этого. Пригодны для микроволновки. Можно мыть в посудомойке. Не протекают. Отзывы в интернете были чрезвычайно подробными.
Еда выглядит хорошо. Не просто функционально. Я фотографирую её на телефон, смотрю на снимок, затем удаляю его.
– Это безумие.
Я поворачиваюсь к стопке папок на столе. Моя тщательно отобранная подборка информации о Блэквелле. Я потратил часы, определяя, какие документы стоит ей передать. Достаточно, чтобы помочь её расследованию, но недостаточно, чтобы мой следующий вклад оказался ненужным. Достаточно, чтобы она снова почувствовала во мне потребность. Потому что, судя по всему, я развил в себе эмоциональную утончённость золотистого ретривера, страдающего от недостатка внимания.
– Тактическая передача информации, – бормочу я, вкладывая документы в папку из крафтовой бумаги.
Я подхожу к столу и достаю блокнот. Предыдущие шесть страниц смяты и лежат рядом – кладбище отвергнутых записок для Окли. Я анализировал каждую версию с тем же вниманием к деталям, что и при операциях наблюдения.
Версия номер один читалась как отчёт судмедэксперта.
Версия номер два звучала так, будто мы знакомы давно (технически, так и есть, но наши отношения до сих пор были несколько... неравноправными).
Версия номер три случайно намекала на причинение телесных повреждений.
Версия номер четыре смердела отчаянием.
Версия номер пять содержала столько загадочных намёков, что ей понадобился бы дешифратор.
Версия номер шесть... Ну, даже я сам не знаю, о чём я думал в версии номер шесть.
Я вырываю чистый лист и пишу.
Окли…
Нашел кое–что, что может тебя заинтересовать. Есть и ещё, если захочешь поговорить.
Еда домашняя. Без яда, обещаю. Это было бы контрпродуктивно на данном этапе.
– Твой Сталкер.
P.S. Я всегда отводил взгляд, когда ты переодевалась. В основном. Иногда. Ладно, изредка, но мне было совестно!
Я уставился на записку. Вычеркнул «на данном этапе». Слишком формально.
Переписал. Снова уставился.
Это жалко. Ты оставляешь записку журналистке, чью квартиру прослушивал. А не пишешь сонет.
Я сложил записку и вложил её в папку. Упаковал всё в невзрачную курьерскую сумку.
Направился в ванную, поймав своё отражение, пока мыл руки. Я выглядел нормально. Функционально.
Но что–то было не так.
Я открыл аптечку, нашёл расчёску, провёл ею по волосам, которые тут же вернулись в своё обычное взъерошенное состояние. Плеснул водой в лицо. На одно безумное мгновение подумал о парфюме, который мне подарили три года назад и который я так и не распаковал.
– Что ты делаешь? – спросил я своё отражение. – Она тебя даже не увидит.
Но я всё равно расправил рубашку. Проверил зубы на предмет остатков еды. Поправил воротник пиджака.
– Так серийных убийц и ловят, – сообщил я своему отражению. Они отступают от установленных протоколов из–за... всякого.
Я произношу последнее слово так, будто оно заражено.
Я хватаю сумку и направляюсь к двери, затем останавливаюсь. Возвращаюсь на кухню. Достаю контейнер с печеньем, которое испёк в три часа ночи, пытаясь унять стресс, пока накручивал себя по поводу выбора шрифта для записки.
Добавляю его в сумку.
– Тактическая расстановка десерта, – бормочу я. – Совершенно логично.
