Не забыла.
Просто спрятала подальше, в самый дальний уголок моей души, туда, куда не заглядываю. И не заглядывала бы, если бы он не появился во дворе. Если бы не шёл рядом молча. Если бы не поставил руки по обе стороны от моего лица и не посмотрел именно так, именно этим взглядом.
Плечи дрожат. Дыхание рваное, некрасивое. Грудь жжет изнутри. Слез больше нет.
Я не пытаюсь остановиться.
Первый раз за очень долгое время, я не пытаюсь. Просто сижу и плачу по нему, по себе, по той двадцатилетней девочке, которая стояла под дождём и не понимала, что происходит. Которая думала, что это пройдёт, забудется, словно кошмар.
Что время — лечит.
Время не лечит.
Время прячет.
А потом однажды ты сталкиваешься с ним в дверях подъезда и понимаешь, что ничего никуда не делось. Просто ждало. Тихо, терпеливо, в темноте.
Как он, чтобы снова все всполошить.
Глава 22
Егор
В среду вечером я прихожу домой с одной только мыслью, перестать искать встреч с Варей. Но мои планы идут боком.
Три лёгких удара в дверь, уверенных, отчетливых, без малейших колебаний. Открываю, на пороге стоит Оксана. В руках контейнер, а на губах сладкая улыбка.
-- Привет, а ты уже дома…
Странное утверждение или вопрос, ведь она знает все в этом городке. От ее глаз ничего не скроется.
Облегающее платье облепляет ее идеальную фигуру, как вторая кожа. Волосы распущены, лёгкий запах духов. Всё продуманно, всё на месте. Она умеет готовиться и подавать себя с лучшей стороны.
Это я понял в первые пять минут знакомства.
— Егор, я тут наготовила всего и не пересчитала. Я ведь одна, куда мне столько. – Она прикусывает нижнюю губу, стандартная уловка. Протягивает мне контейнер. – Вот, попробуй, как раз оценишь мои скромные кулинарные способности. – Намек на комплимент, понял.
— Спасибо, — говорю я, принимая контейнер.
Она задерживается в дверях. Чуть дольше, чем нужно для передачи еды. Рассказывает про рецепт, про специи, про то, как долго тушила. Смеётся над собственной историей легко, запрокидывая голову, открывая мне вид на тонкую шею.
Ждёт реакции. Изучает меня.
Но именно сегодня и не хочу быть добродушным соседом. Не хочу слушать ее щебетание, не хочу проводить с ней даже полчаса своего времени.
Я не пытаюсь ей понравиться. Не пытаюсь впечатлить.
Она уходит. И по лицу видно, что я ее расстроил. Не на такой вечер она рассчитывала.
Я закрываю дверь и стою с контейнером в руках. За окном тихо, вечер, фонари. Я смотрю на контейнер и думаю, что это уже третий раз меньше чем за неделю.
В пятницу была розетка. Искрит, говорит страшно, не знаю, что делать. Я смотрю розетку. Ничего не искрит, просто плохо вставлена вилка, контакт ослаб. Объясняю. Оксана переваливается мне за плечо, чтобы все самой рассмотреть. Между нами нет свободного пространства.
Потом она долго смеётся, будто я сказал что-то невероятно остроумное. Я просто объяснил про вилку. Пока я там стою с отвёрткой, она варит кофе, спрашивает, как мне служится, нравится ли городок, не скучно ли одному. И снова это взгляд через плечо.
Голос ее мягкий, бархатистый, с той особенной ноткой участия, которую женщины иногда включают намеренно.
Я пью кофе. Отвечаю коротко. Не даю повода развязать личные темы. Ухожу при первой возможности.
Держу дистанцию не грубо, но отчётливо, как держат границу на карте: вот здесь проходит линия, дальше все, нет.
Она это чувствует, но не останавливается. Упрямая. Просто меняет угол захода. Другой предлог, другая улыбка, другой контейнер.
Настойчивость у неё профессиональная, без нажима, без очевидности, почти невинно. Если бы я не умел читать людей, я бы и правда решил, что она просто добрая соседка. Милая, заботливая.
Но я умею.
И я вижу цель у неё не я. Я удобный манёвр. Инструмент давления на кого-то другого. На кого, тоже понял быстро.
Варю, я вижу в субботу утром.
Она выходит из подъезда с сумкой. Куртка застёгнута до верха, волосы убраны, лицо закрытое. Оксана стоит рядом со мной у лавочки, говорит что-то, смеётся. Я стою и вежливо слушаю, и вдруг краем глаза вижу, как Варя останавливается.
Одну секунду, смотрит на нас.
Потом отворачивается и идёт своей дорогой. Ровно, без спешки, прямая спина, голова чуть приподнята. Она умеет держаться, я это знал ещё раньше. Всегда умела.
Что-то острое колет в грудь. Резко, без предупреждения, как бывает, когда наступаешь на что-то неожиданное в темноте.
Я смотрю ей вслед. Оксана что-то говорит, я уже не слышу. Слышу только, как Варины шаги затихают за углом.
Она замужем, говорю я себе. За Антоном. Это факт, с которым ничего не сделаешь.
Антон.
Я хотел с ним поговорить ещё когда приехал. По-мужски без лишней драмы. Он муж Вари, мы знали друг друга раньше, не близко, но достаточно, чтобы посмотреть в глаза и сказать: всё нормально, живём дальше.
По-человечески. Я пришёл к его двери один раз. Он открыл, посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то такое, что разговор закончился раньше, чем начался. «Занят». Дверь закрылась.
Второй раз я не пришёл.
Но я наблюдаю. Это моя привычка, от которой не избавился за все годы службы. Замечать. Антон смотрит на Варю всегда. Где бы они ни были: во дворе, у подъезда, в любом случайном пересечении, его взгляд на ней. Тяжёлый, плотный, без тепла. Не так смотрят на женщину, которую любят. Так смотрят на территорию, которую охраняют.
Это разные вещи.
Я не знаю, что здесь происходит. Но чувствую, ее чувствую. Четыре человека в одном доме, и каждый тянет в свою сторону.
Это чертов квадрат со всеми известными. И у каждого своя цель.
Варя
Я слышу их у холодильника с молочкой.
Два голоса, негромких, доверительных, с той особенной интонацией, когда говорят о чужих судьбах. Тихо, с придыханием, смакуя каждое слово, пробуя на вкус. Я стою за стеллажом с крупами и не двигаюсь. Рука потянулась за гречкой и замерла на полпути.
— ...говорят, она и с этим новеньким уже... и с мужем англичанки заодно, представляешь... он ей, я в поле, в наряде, а сам в медчасти ночи проводит... жалко её, наивная ещё, ничего не видит...
Пауза. Шорох пакета.
— Или делает вид, что не видит. Тоже бывает. Живет в своем мирке, и видеть ничего не хочет…
-- Ох, это сестричка, хвостом крутит, как бы ни накрутили ей…
-- Ребенка она хочет, да мужа при погонах…
-- Такими ударными темпами, скоро узнаем…
Они замолкают одновременно, как только я выхожу из-за стеллажа. На их лицах недоумение меняется неловкостью. Смотрю на них, две женщины, немолодые, лица знакомые, взгляды виноватые и одновременно любопытные.
Та смесь, которую я научилась распознавать безошибочно.
Молчу, прохожу мимо них и иду к кассе.
Хлеб. Молоко. Кефир. Деньги на кассу, не считаю сдачу, убираю в карман. Выхожу.
На улице останавливаюсь.
Небо сегодня белёсое, низкое, плотное. Такое бывает перед долгим дождём, который ещё не решил, начинаться ли ему сегодня. Я смотрю на него снизу вверх. Просто стою с пакетом в руке, посреди тротуара, среди чужих шагов и чужих голосов.
Жду боли. Той самой, острой, привычной, с привкусом железа во рту. Которая приходила каждый раз. Которую я уже знаю наизусть, по форме, по весу, по тому, куда именно она бьёт.
Но она не приходит.
Есть ком в горле. Твёрдый, горячий, давит снизу вверх, перекрывает доступ к воздуху. Есть усталость. Тяжёлая, давит на грудь, сжимает все внутренности в стальной кулак. Все эти чувства и эмоции, так мне привычны, что уже практически не причиняют боли.
Я чувствую, как наворачиваются слезы. Стоят у самого края.
Но боли, той, выворачивающей наизнанку, что жалит до тошноты, нет.
