Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ) - Уайт Полли

Понимаю, что говорю это не только ради нее. Это моя натура… даже сквозь боль искать мотивы, пытаться понять, а не просто осудить. Возможно, именно это теперь и нужно.

Стеша смотрит на меня, и в ее глазах бушует буря: обида, недоумение, жажда справедливости и… доверие ко мне. Детское непоколебимое доверие, которое сильнее любой обиды.

— Я не знаю, что думать, — признается моя малышка наконец, и это честнее любой бравады. — И что… нам теперь делать?

— Папа хочет встретиться. Просто поговорить. Он очень переживает и… боится. Я предлагаю позавтракать вместе. Всем вчетвером. На нейтральной территории. Без обещаний. Просто… посмотреть друг на друга. Что ты скажешь?

Стеша отводит взгляд. Пальчиками нервно теребит край одеяла, потом находит взглядом лежащую на тумбочке наклейку с голографическим драконом, подаренную Олегом. Она проводит по ней подушечкой пальца, разглядывая переливы. Проходит целая вечность. Мое сердце замирает.

Потом дочка кивает. Один короткий, почти невидимый кивок. И пытаясь скрыть проблеск любопытства, которое тянет ее ко всему новому, к Олегу и к разгадке этой огромной тайны по имени «папа» она прячет лицо в подушку. Но я успеваю заметить, как дрогнули уголки ее губ в улыбке.

Согласие. Пусть вымученное, пугающее, недоверчивое. Но согласие. Это пока всего лишь хрупкая тоненькая дощечка, перекинутая через пропасть в шесть лет. Но чтобы начать строить мост, нужна первая доска. Вот она.

Выхожу, тихо закрыв за собой дверь, давая Стеше время переварить услышанное. В коридоре царит предрассветная тишина, нарушаемая лишь гудением лифтов. Мне нужно найти Игоря, договориться о завтраке, пока решимость не покинула меня. Делаю шаг в сторону его номера.

И вдруг резко останавливаюсь, едва не столкнувшись нос к носу с высокой фигурой, вышедшей из тени у лифтов.

Артём.

В темной дорогой толстовке, в руке бумажный стаканчик с дымящимся кофе. Кажется, он только что вернулся из лобби. Его умные оценивающие глаза скользят по моему лицу, по мокрым ресницам, которые я не успела вытереть, по кардигану, накинутому наспех.

— Анфиса, — произносит мягко, и в его голосе нет обычной легкой иронии, только внимание. — Всё в порядке? Вы выглядите… будто только что прошли сквозь бурю.

Я замираю, чувствуя, как жар стыда и растерянности разливается по щекам. Сейчас я меньше всего готова к этой встрече… к этому взгляду, полному спокойного участия, которое кажется таким простым и безопасным на фоне того хаоса, что бушует у меня внутри и за соседней дверью.

Глава 23

Игорь

Дверь тихо закрывается за Анфисой. В номере воцаряется давящая тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Я стою, прислонившись к стене, и чувствую, как мир под ногами все еще шатается.

Она твоя.

Эти два слова жгут изнутри, как расплавленный металл, заливая пустоту шести лет болью, горечью и… дикой ослепляющей надеждой. У меня есть дочь! Яркий рыжий огонек с огромными синими глазами!

— Пап?

Голос Олега вырывает меня из оцепенения. Сын стоит посреди комнаты, бледный, серьезный не по годам. В его огромных глазах плавает растерянность и миллион вопросов.

— Пап, всё? — он делает шаг вперед, пальцами судорожно теребит край футболки. — Всё теперь по-другому? Навсегда?

Медленно выдыхаю, заставляя мышцы расслабиться. Передо мной мой сын, который нуждается не в истерике, а в отце. Это новая точка отсчета. Самая трудная в жизни.

— Да, Олежа. Теперь все по-другому. Но это не конец, а начало. Сейчас начинается все самое сложное.

— А что будет дальше? — в его голосе звучит страх, от которого сжимается сердце. — Теперь… теперь они будут жить с нами? У нас же дом большой! У меня рядом есть спальня, можно для Стеши. Сделаем ремонт, все розовое! Или… или мы для них третий этаж выделим? Я могу свою коллекцию роботов подвинуть, место освободить!

Я сажусь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и кладу руки сыну на плечи. Хрупкие детские плечи, на которые уже падает тень взрослых проблем.

— Слушай внимательно, сынок. Наш дом там, где мы с тобой. И да, в нем теперь всегда будет место для Стеши и Анфисы. Но давай не будем собирать всех, как солдатиков в коробку. Сначала надо построить мост. Длинный и крепкий. Они на другом берегу. Мы здесь. Понимаешь?

Олег кивает. Не совсем уверенно, но вдумчиво. Потом его лицо озаряется новой мыслью.

— А я…, а я теперь могу считать ее сестрой? Говорить ей об этом? И всем можно сказать? — в его глазах загорается хрупкий и драгоценный огонек гордости. — Я буду о ней всем рассказывать! И буду ее защищать! Если где-нибудь ее обидят…

— Можешь, — мой голос дрожит. — Она твоя настоящая сестренка. Твоя кровь. И это навсегда. А защищать — это самая главная мужская работа. Но запомни: защищать — это не только кулаки. Это быть рядом. Слушать. Поддерживать. И учить правильно падать, чтобы вставать. Договорились?

— Договорились! — сын выпрямляется, как солдат, принявший присягу. Но тут же его лицо снова мрачнеет от нетерпения. — Пап, а когда мы пойдем к ним? Стеша сейчас с больной ножкой. И, наверное, боится, как и ты. Мне не нравится, когда она грустит. Мы можем сделать первый шаг прямо сейчас?

Его простые и прямые слова, как удар током, возвращают мне способность мыслить, планировать, действовать. Олег прав. Нельзя оставлять Стешу и Анфису в этой тишине, отравленной болью. Нужно простое, ясное действие.

— Можем, — говорю я и чувствую, как в онемевшую душу возвращается что-то похожее на решимость. — Позовем их на завтрак. Как обычные люди. Как… как семья, которая только учится быть семьей.

— Давай! — Олег оживляется, окидывает нас обоих критическим взглядом. — Нам надо… выглядеть нормально! А то мы как после шторма!

Он прав. Мы оба помяты, с красными глазами. Операция «Презентабельный вид» в режиме аврала.

Начинается хаос, достойный кинокомедии. Олег пытается надеть джинсы на обе ноги сразу и едва не падает.

Я, роясь в шкафу, в спешке хватаю первый попавшийся темный свитер и с трудом натягиваю его через голову, обнаруживая, что он слишком в обтяжку и явно на размер меньше. Мда…

Олег смотрит на меня и фыркает. Мы хохочем нервно, с надрывом, но это смех, и он очищает. Это первые легкие, почти нормальные звуки в нашем новом треснувшем мире.

Мы подталкиваем друг друга, бормоча: «Быстрее, они уже, наверное, выходят!»

— Ой, я же в разных носках! — ахает Олег.

— Никто не будет смотреть на твои носки под джинсами, — успокаиваю я, сдирая тесный свитер и находя нормальный.

— А если будут? Надо, чтобы всё было идеально!

Наконец, более-менее приличные, мы приступаем к обуванию. Олег усаживается на пол, прикусывая язык от старания, и сосредоточенно начинает завязывать шнурки на своих кроссовках, бормоча заклинание: «Крестик, петелька, ушко… тяни!»

Я, улыбаясь его усердию, подхожу к двери. Мне нужно глотнуть свежего воздуха из коридора, проверить, настроиться на этот невероятный, пугающий и такой желанный «семейный» завтрак. Тяну ручку на себя.

И замираю…

В трех шагах, в мягком обманчиво-нежном свете бра стоят Анфиса и Артём. Мой друг. Он слишком близко.

Наклонившись к уху Анфисы, он что-то шепчет и губами едва не касается ее мочки. Рука друга лежит на ее предплечье якобы утешающе, но с намеком на право.

Анфиса стоит с опущенной головой и уставшим потерянным лицом. Она кажется такой маленькой и беззащитной на фоне его уверенной массивной фигуры.

И во мне что-то щелкает. Не ревность. Нечто более древнее, дикое и примитивное. Яростное и слепое чувство собственности, помноженное на всю накопленную за ночь ярость от украденных лет.

Градов вторгается в мое пространство. К моей женщине. В ту самую хрупкую, только что намеченную линию будущего, которую мы с ней едва начали прощупывать сквозь руины общей лжи. Артём в эту секунду становится не другом, а символом всего, что может снова украсть, отнять, разрушить.