Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли

– И ты вернёшься? – удивилась я.

– Да, – выдохнула Оксана, глядя в пол, стыдясь собственной слабости. – Я просто не представляю своей жизни без него.

– Даже ребёнка готова простить? И терпеть, что он на две семьи будет дальше жить.

– Я не знаю. Мне всё ещё не верится, что он выберет их.

– Так он ещё не знает, что ты знаешь?

Оксана покачала головой. Мне оставалось только удивляться, насколько мы с ней разные. Вспомнила себя, как не смогла молчать, когда позвонила эта Марина. Как высказала Архипу всё. А Оксана молчала. Боялась потерять мужа, готова была мириться с ребёнком от другой. Я представила себя в её ситуации и поняла, что даже спустя время не изменила мнение.

Возвращалась домой в погруженная в мысли. Артём иногда звонил, рассказывал, что Архип идёт на поправку. Рассказывал, что были проблемы с документами. Но я всегда просила его больше ничего не рассказывать. Сейчас-то уже, наверно, поправился. Может, уже и с Мариной съехались. У неё наверно уже животик стал виден. От этой мысли в груди закололо. Я посмотрела на Стёпу, который спал в детском кресле рядом со мной на заднем сидении.

Ледяная дрожь волной скользнула по всему телу. А у меня, когда были последние месячные? Не помню. Хоть убей, не помню. Сердце от волнения бешено заколотилось в груди. Неужели? Не дай Бог. Завтра же куплю тест.

Глава 27

В ванной было тихо, если не считать бешеного стука сердца в ушах. Я стояла, опершись ладонями о холодный край раковины, и смотрела на три пластиковых палочки, выложенные на салфетку.

Один. Два. Три. Один. Два. Три. Три разных фирмы. Три одинаковых ответа.

– Нет. Нет, нет, нет, пожалуйста, нет, – шептала я.

На первой полоске линия была едва заметной, призрачной, но она была. Вторая проявлялась на глазах, набирая цвет. Она стала жирной, тёмно-бордовой, не оставляющей места сомнениям.

«Положительный».

Беременна.

Мир не рухнул. Он сжался до размеров этой ванной, с белой плитки под ногами и моим отражением в зеркале.

Бледное, испуганное лицо, огромные глаза, наполненные страхом. Я смотрела на себя и не узнавала её.

Это была не я. Не та Надя, которая отстроила свою жизнь заново. Не та, что твёрдо сказала бывшему, что всё кончено. Это была снова загнанная в угол, испуганная женщина в коридоре госпиталя.

– Только я выдохнула, только начала. Почему? – пронеслось в голове.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить панический голос в голове.

Почему? Почему, как только я решила одну проблему, судьба тут же подкидывает следующую, ещё страшнее? Я только нашла почву под ногами, только построила хрупкий мостик над пропастью, а теперь мне в руки суют ребёнка – новую, колоссальную ответственность, и говорят: «Неси и не смей падать».

Решение напрашивалось само. Логичное и современное. Одна мысль о нём приносила трусливое облегчение. Аборт. Быстро, тихо, «решить проблему». Убрать эту помеху, этот сюрприз от человека, который меня предал и теперь строит жизнь с другой. Чтобы не мучиться. Чтобы не тащить на себе двойную ношу.

Исчезнет проблема, исчезнет напоминание, исчезнет эта пугающая неопределённость. Я смогу снова дышать.

Но когда я машинально приложила ладонь к ещё плоскому животу, внутри всё дрогнуло и сжалось в болезненный комок. Это была не абстракция. Это была жизнь. Крошечная, беззащитная, ни в чём не повинная.

В груди вдруг так остро защемило. Я задержала дыхание, чтобы сдержать слёзы. Нельзя плакать. НЕльзя. Я запрещаю тебе.

Полгода назад. Я мечтала об этом. Сидя на кухне в нашем доме, глядя, как Архип возится со Стёпой, я думала: «Вот бы девочку. Помощницу. Модницу. Чтобы бантики вплетать, платьица покупать. Чтобы Стёпа был старшим братом, чтобы Архип… чтобы он гордился нами». Это была светлая, тёплая мечта. А теперь она превратилась в кошмар, в оружие против меня же самой.

Господи, какой жестокой и циничной бывает жизнь.

И эта новая жизнь зародилась не от любви, не от нежности, а от… чего? От нашей последней близости.

Получается, этот ребёнок был зачат в агонии умирающего брака. Не в любви. В боли.

Но мысль «убрать» маленькую жизнь вдруг показалась чудовищной. Холодный пот выступил на спине.

Чем я буду лучше тех, кто с автоматами убивает? – пронеслось в голове.

Только женщине дано понять, что такое выносить жизнь. Чувствовать, как внутри растёт, бьётся сердце, как формируются пальчики… И я сейчас обдумываю, как это прервать. Ради чего? Ради удобства? Ради того, чтобы не связывать себя с Архипом навсегда? Ради страха не потянуть?

Слёзы хлынули сами, тихие, горькие, безудержные. Я просто стояла, опершись о раковину, и плакала от бессилия и несправедливости. От обиды на весь мир, на судьбу, на этого ещё не рождённого малыша, который выбрал самое неподходящее время. От ужаса перед будущим. Я чувствовала себя щепкой, которую только выбросило на тихую заводь, как новый вал накрыл с головой и понёс обратно в водоворот.

В этот момент маленькие ладошки забарабанили по дереву. – Мама! – позвал Стёпа сонным голосом. – Мама, отклой! Я поспешно схватила тесты и сунула их в карман халата. Потом набрала в ладони ледяной воды, умылась, вытерла лицо досуха. Отражение в зеркале было жалким: красные, опухшие глаза, дрожащие губы. Я глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

Открыла дверь. Передо мной стоял Стёпа, в своей пижамке с мишками, потирая кулачком глаз. Увидев моё лицо, он нахмурился. – Мама, ты пачешь? – спросил он, в его голосе была тревога. Я опустилась перед ним на колени и покачала головой, заставляя себя улыбнуться. – Нет, сыночек, не плачу. Всё хорошо. Мама просто… устала. Он не поверил. Дети чувствуют ложь. Он приложил свои маленькие, тёплые ладошки к моим щекам и старательно вытер пальчиком новую слезу. – Мамаська не пачь, – сказал он твёрдо, глядя мне прямо в глаза своим ясным, доверчивым взглядом. – Всё буф фофо.

Я прижала его к себе, уткнулась лицом в его мягкие, детские кудряшки, и разревелась по-настоящему. Тихо, беззвучно. Стёпа обнимал меня за шею и гладил по щеке, будто он был взрослым, а я – ребёнком.

– Спасибо, солнышко, – прошептала я хрипло. – Мама больше не будет.

Я поднялась, взяла его на руки и понесла на кухню завтракать, поцеловала в лоб. Посадила в стульчик. Поставила перед ним тарелочку с пюре. – Всё будет хорошо, малыш. Ты же со мной, поэтому я не боюсь.

Сама села рядом на край стула, положила руку на живот. Страх никуда не делся. Паника клокотала внутри. Но поверх неё, слабым ростком, пробивалось другое чувство. Та самая материнская ярость, которая разжигается не тогда, когда всё хорошо, а когда твоему ребёнку – любому, рождённому или нет – грозит опасность. Даже если этой опасностью пока была я сама со своими мыслями о «разумном выходе».

«Нет, – мысленно прошептала я. – Я не уберу тебя. Это он от нас ушёл. Это он предал. Но ты… ты ни в чём не виноват».

Это была выстраданная клятва, данная под аккомпанемент гудящих в ушах страхов. Я о таком не мечтала и не знала, как буду справляться. Не знала, что скажу всем. Не знала, как это пережить. Но одно я знала точно: я не сдамся.

Если судьба решила проверить меня на прочность – я выстою. Потому что я не щепка. И в своей жизни я буду сама принимать решения.

Первым решением стало оставить малыша. Вторым – Архип ничего не должен о нём знать.

Никто не должен знать. А для этого мы должны переехать.

Глава 28

На следующее утро я действовала на автомате. Умыла Стёпу, накормила, собрала. Собираясь сама, я выбрала самую свободную, бесформенную кофту – будто уже пыталась спрятать то, чего ещё и в помине не было. Пальцы плохо слушались, застёгивая пуговицы.

Стёпу я отвезла в сад. Поцеловала его особенно крепко, впитывая его тёплый, детский запах как противоядие от нарастающей паники.

– Мама скоро вернётся, мой хороший, – сказала ему на прощание.