Строптивая для Миллиардера (СИ) - Даргевич Екатерина

Он круто развернулся и вышел из каюты, оставив тяжелую дубовую дверь приоткрытой.

Я бессильно опустилась на край огромной кровати, закрыв лицо дрожащими руками. Воздуха катастрофически не хватало. В голове билась только одна паническая мысль: я должна уехать. Прямо сейчас, пока мое сердце не разорвалось на части.

Выскочив из номера, я пробежала по коридору и взбежала по винтовой лестнице на капитанский мостик. Я точно знала, что Марк там — яхта стояла на якоре, но все навигационные системы работали.

Я ворвалась в прохладную рубку, судорожно смахивая слезы с лица.

— Марк, умоляю, — мой голос срывался на жалкие, истеричные нотки. — Дай мне любую лодку, виндсёрф, гидроцикл — что угодно! Я сама доплыву до берега, найму гидросамолет до Мале! Просто помоги мне убраться отсюда!

Капитан, стоявший у панорамного окна, медленно повернулся ко мне. В его светлых глазах цвета моря больше не было привычной насмешливости и легкости. Он молча подошел к тяжелой двери мостика, решительно закрыл её и повернул замок. Раздался громкий, безапелляционный металлический щелчок.

— Что ты делаешь? — я испуганно попятилась назад.

— Спасаю вас обоих от колоссальной, непоправимой глупости, — совершенно спокойно ответил Марк. Он подошел к небольшой консоли, налил в чашку горячий чай из термоса и всунул её мне в ледяные руки. — Пей. И слушай меня очень внимательно, Оля. Потому что повторять я не буду, а Витя тебе этого не расскажет никогда. Его гордость просто не позволит ему давить на жалость.

Я застыла на месте, обхватив горячую фарфоровую чашку обеими руками.

— Ты злишься на его «синдром спасателя», — негромко начал Марк, глядя на бескрайний бирюзовый океан за стеклом. — Тебя до зубного скрежета бесит, что он бросается решать чужие проблемы. Но ты не понимаешь истинной причины. Лидия... она не просто погибла у него на руках в аварии.

При упоминании этого имени мое сердце мучительно сжалось.

— Мы тогда жили в Твери. Вите было девятнадцать, — голос Марка стал глухим, пропитанным тяжелыми, болезненными воспоминаниями. — Лидию сбила машина прямо на пешеходном переходе. Водитель скрылся. Витя нес её на руках до ближайшей больницы несколько кварталов. Она была жива, Оля. Но это была выходная ночь, в дежурной городской больнице не оказалось ни нужного хирурга, ни оборудования. Требовалась экстренная транспортировка вертолетом в платную частную клинику в Москве. Счет шел на минуты. И у Вити потребовали деньги авансом. Огромную для нищего студента сумму.

Я перестала дышать. Чай в моей чашке мелкой рябью выдавал то, как сильно тряслись мои руки.

— Он умолял их. Он стоял на коленях перед врачами прямо в коридоре, обещал отработать, отдать всё, что у него есть и будет, — продолжил Марк, и в его глазах предательски блеснули слезы. — Но без денег реанимационный вертолет не подняли. Лидия истекла кровью и умерла прямо у него на руках, на холодной больничной каталке. Последнее, что она прошептала: «Витя, не бросай меня».

Чашка выскользнула из моих ослабевших пальцев, с глухим стуком упав на мягкое ковровое покрытие. Чай разлился темным пятном, но я даже не обратила на это внимания. По моим щекам непрерывным ручьем текли горячие слезы.

— С того самого проклятого дня, — Марк повернулся ко мне, и его взгляд был пронзительным, пробирающим до костей, — Витя поклялся, что больше никогда в его присутствии ни одна женщина не пострадает, если это можно решить деньгами. Он годами грыз землю, он заработал миллиарды, Оля, только чтобы купить себе эту иллюзию контроля над смертью. Он не затаскивает этих спасенных девушек в постель. Он просто до сих пор, каждый чертов раз, пытается спасти свою Лидию.

Я зажала рот ладонью, из последних сил подавляя рвущиеся наружу рыдания. Боже мой. Какой же невероятной, эгоистичной и слепой дурой я была. Пока я лелеяла свои мелкие комплексы о независимости и уязвленной гордости, он каждый день сражался с демонами, которые разрывали его душу на куски уже много лет. А я ударила его по самому больному, обвинив в том, что он покупает людей ради собственного тщеславия.

— Ты первая женщина за все эти годы, к которой он относится не как к сломанной жертве, а как к равной, — тихо, но твердо закончил Марк. — Ты пробила его броню. И если ты сейчас уйдешь, он больше никогда никому не откроется.

Я не сказала ни слова. Я просто развернулась, дрожащими пальцами отщелкнула замок на двери мостика и бросилась бежать.

Я сбегала по винтовым лестницам, не замечая ничего вокруг. Мое сердце бешено колотилось где-то в горле. Мне нужно было найти его. Прямо сейчас.

Я выскочила на открытую кормовую платформу. Солнце уже начало садиться, окрашивая горизонт и воду в нереальные кроваво-золотые тона. Виктор стоял у самого края палубы, устремив тяжелый взгляд на океан. Абсолютно один. Его широкие плечи были опущены, а голова слегка склонена — поза человека, который только что окончательно проиграл свою самую важную битву.

Я подбежала к нему совершенно бесшумно, ступая босыми ногами по гладкому светлому дереву. Не говоря ни слова, я просто обхватила его со спины, крепко прижавшись всем телом к его напряженной спине, и уткнулась мокрым от слез лицом прямо между его лопаток.

Виктор вздрогнул всем своим мощным телом, словно от сильного удара током, но не обернулся. Вместо этого его большие, сильные ладони медленно, с пугающей осторожностью накрыли мои руки, сцепленные у него на груди. И в этом долгом, безмолвном прикосновении было абсолютно всё — и моя отчаянная мольба о прощении, и его бесконечная потребность быть понятым.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Виктор медленно, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент, развернулся в моих руках. Его горячие ладони легли на мои щеки, бережно стирая большими пальцами бегущие ручьем слезы. В его потемневших глазах больше не было ни ярости, ни ледяной брони — только пугающая, обнаженная уязвимость человека, который впервые за много лет позволил кому-то увидеть свои шрамы.

"Прости меня, — судорожно выдохнула я, задыхаясь от собственных слез и прижимаясь лицом к его широкой груди. — Боже, Витя, прости меня за всё, что я наговорила у бассейна. Я была такой слепой эгоисткой со своей дурацкой независимостью. Марк мне всё рассказал... про Тверь. Про Лидию. Про то, почему ты не можешь пройти мимо чужой беды".

Грудная клетка Карпова тяжело дрогнула. Он с силой зажмурился, сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки, а затем резко притянул меня к себе, обхватывая так крепко, что у меня хрустнули ребра.

"Марк слишком много болтает", — хрипло, произнес он, зарываясь лицом в мои волосы и вдыхая их запах так, словно это был кислород. — "Но я... я рад, что ты теперь знаешь. Я не бог, Оля. Я просто человек, который до одури боится снова не успеть. Боится потерять контроль над ситуацией. Но больше всего на свете... я боюсь потерять тебя".

Эти слова, произнесенные непобедимым человеком на пустой палубе под шум волн, перевернули всю мою вселенную. Я подняла голову, глядя в его невероятные глаза, и сама, первой, потянулась к его губам. Это был не поцелуй-страсть, не поцелуй-собственность. Это было абсолютное, безусловное прощение и принятие друг друга.

Остаток вечера и ночь мы провели в тишине, просто сидя рядом на диване в мастер-каюте. Мы не говорили ни о компании, ни об Илоне, ни о прошлом. Карпов просто держал меня за руку, поглаживая мои пальцы, словно всё еще не мог поверить, что я не сбежала.

А рано утром, когда океан только начал окрашиваться в нежно-персиковые тона, "Лидия" снялась с якоря.

"Сегодня я покажу тебе атолл Южный Ари и что такое настоящая свобода", — сказал Виктор, когда мы вышли на залитую солнцем кормовую платформу. На нем были облегающие плавательные шорты, а в руках он держал две маски для снорклинга.

Яхта мягко дрейфовала в глубоких синих водах. Я надела маску, с замиранием сердца села на край платформы и соскользнула в освежающую, кристально чистую воду. Карпов нырнул следом, сразу же беря меня за руку.