Он улыбается своей новой улыбкой — лёгкой, беззаботной. И смотрит на неё так, как давно уже не смотрел на меня. Таким взглядом — полным тепла, одобрения и лёгкой снисходительности.
Он действительно влюблен.
Я медленно перевожу взгляд с Насти на Арсения.
— Какой разговор? — мой голос звучит тихо, но чётко, перекрывая весёлый гомон детей, уже унесшихся на кухню.
Арсений перестаёт улыбаться. Его взгляд становится сосредоточенным, деловым. Таким, каким он бывает на важных переговорах и на встречах, которые ему не нравятся, но необходимы.
— Я не хочу говорить с тобой на пороге, — его голос мягкий, но все же строгий, и я понимаю, что мне беседа с Арсением и Настей не понравится.
Настя торопливо поднимается по скользким ступенькам. У порога дома она все же поскальзывается, испуганно ойкает и начинает заваливаться назад, но мой бывший муж быстр и ловок.
Он кидается к любимой на помощь с грациозностью хищника. Хватает за запястье, мягко дергает Настю на себя и в следующую секунду сгребает ее в охапку:
— Поймал, — его голос смягчается, становится почти шепотом, предназначенным только для нее.
Он не отпускает ее сразу, поправляя на ней шубку, сметая несуществующую пылинку с ворота. Этот жест, интимный, владеющий, напоминает, как Арсений в прошлом стряхивал с моих плеч снег
Я отступаю на шаг вглубь прихожей, пропуская их в свой дом. Мой дом.
Где больше не осталось его вещей.
Где пахнет тушёным мясом с черносливом и свежим печеньем, которое я испекла для Ариши.
Арсений переступает порог, и его присутствие снова, как и всегда, заполняет всё пространство.
Он ведёт Настю за руку, как ребёнка.
— Проходите, — говорю я, и мой голос звучит ровно, почти гостеприимно.
Я отработала это за год. Отработала до автоматизма. Я даже сама себе почти верю.
Он оглядывается вокруг, и я вижу, как его взгляд на секунду задерживается на фотографии в простой деревянной рамке — мы с детьми в позапрошлом году в Сочи, загорелые, счастливые.
Тот отпуск тоже был одним из шагов по спасению нашей семьи. Не сработало, и эта фотография стоит на этажерке как напоминание для меня, что борьба может привести к проигрышу.
— Очень солнечная фотография, — говорит Настя, проследив за взглядом Арсения.
Она снимает перчатки, теребит их пальцами и подходит к Арсению. Кладет голову ему на плечо и вздыхает:
— А сейчас зима… Холодно…
Отрешенно наблюдаю за тем, как Арсений разворачивается к смущенной Насте и помогает ей снять шубку.
Она замечает мой взгляд и мило улыбается:
— У тебя так дома вкусно пахнет.
— Да, я готовила обед к возвращению детей, — говорю спокойно и не показываю свою ревность, — раз вы пришли, то… давайте вместе пообедаем?
Я не покажу Арсению, что мне больно. Что я тоскую. Что я умираю каждый раз при встрече с ним.
— Ой, все выглядит так, будто я напросилась к тебе на обед, — Настя застенчиво смеется.
И только через несколько секунд до меня доходит, что произошло. Зачем я пригласила их на обед?
— Поля, а где уборная? — спрашивает Настя. — А то я сейчас, — понижает голос до шепота, — описаюсь.
3
Арсений протягивает плетёную корзинку с хлебом в сторону Насти. Та аккуратно, кончиками пальцев, подхватывает кусочек ржаного хлеба и тихо благодарит:
— Спасибо, любимый.
Я наблюдаю за ними, и что-то тяжёлое и холодное поворачивается у меня внутри.
Движения Арсения широки и уверенны. Он разливает компот, поправляет салфетку, его руки расслаблены.
Он ведёт себя как хозяин. Как хозяин этого дома, а ведь он ведь больше не живёт здесь.
Он больше не хозяин в этих стенах, он больше не муж мне. Но эти повадки — повадки владения, повадки власти — в нём всё так же сильны, как и год назад. Они въелись в плоть, в кости, в каждый жест.
Корзина с хлебом плывёт ко мне.
— Поля? — его голос ровный, гостеприимный.
Словно он накрыл этот стол. Словно это его мясо томилось часами в духовке, наполняя дом ароматом, который теперь вызывает во мне тошноту.
Я медленно качаю головой.
— Нет, не нужно. Спасибо.
Слабый звук срывается с моих губ, похожий на смешок:
— Я сейчас стараюсь есть меньше мучного. Села на диету.
— Неожиданно, — подытоживает Арсений, ставит корзину обратно в центр стола и вновь подхватывает ложку. Он загребает ею картошку с крупными сочными кусками мяса и пристально смотрит на меня. Ложка блестит в его руке. — У тебя никогда не было проблем с лишним весом, — говорит он.
В его словах нет ни одобрения, ни осуждения. Это вежливая поддержка беседы за столом.
Я делаю глоток сладкого, слишком сладкого компота из клубники и яблок. С тихим стуком отставляю стакан, вздыхаю.
— Диета бывает не только для похудения. Ну и для улучшения самочувствия.
Арсений хмурится. Его брови, такие знакомые, сдвигаются к переносице:
— А у тебя есть жалобы на здоровье?
“Заткнись. Заткнись сейчас же. Я выплесну тебе в лицо этот проклятый компот, и пусть он стекает с твоего идеального, высокомерного лба.
Моё здоровье — это больше не твоё дело. Твои вопросы глупы и бессмысленны. Убирайся. Убирайся отсюда вместе со своей милой, очаровательной Настей. Я не хочу вас здесь видеть. Я не хочу дышать одним воздухом с вами. Я ненавижу этот спектакль, эту вашу идиллию, построенную на моих руинах.”
Но вместо агрессии я натягиваю на лицо маску и говорю ровным голосом:
— Арсений, ну что ты ко мне пристал? Я просто не хочу хлеб. Вот и всё.
Он кивает.
— Понял. — Отправляет в рот ложку с картошкой и мясом. Его зубы с тихим стуком ударяются о металл.
Звук отдаётся у меня в висках ударом боли.
Настя поднимает на меня взгляд, прижимает салфетку к уголку губ, вытирая капельку соуса.
— Полина, ты так вкусно готовишь, — её голос ласковый и удивленный. — Прямо объедение. Глаза у неё загораются наигранным, слишком ярким восторгом. — Не поделишься рецептиком?
Я чувствую, как что-то внутри меня обрывается.
Конечно, поделюсь. Я уже поделилась с тобой мужем. Поделилась детьми, их улыбками. Теперь поделюсь и рецептом, который мне достался от покойной бабушки.
— А еще мама… — подхватывает Ариша, с восторгом смотря на Настю. — Мама готовит очень вкусные фрикадельки с макарошками!
Настя разворачивается к ней в полоборота, сдвигает аккуратную бровь.
— Да ты что?
Арина кивает, смотрит на меня в предвкушении.
— Мама, а ты же расскажешь Насте, как готовить те фрикадельки в томатном соусе? А то тётя Настя не умеет. Она очень старается, но не у неё ничего не выходит.
Пашка на другом конце стола встаёт с пустой тарелкой и заявляет: — Я наложу себе добавки, мам.
Я снова киваю. Механически. Во рту пересохло.
А Настя печально вздыхает и делится со мной горем, как с лучшей подругой.
— Я вообще готовить не умею. Но ведь надо учиться. Хочется же радовать и Аришку, и Павлика домашней едой, а то мы вечно то пиццу закажем, то курицу, то суши.
Арсений вновь погружает ложку в густую картошку с мясом и одобрительно хмыкает.
Звук очень самодовольный:
— Полина и правда очень хорошо готовит. И она точно тебе расскажет множество всяких секретов, — Он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю ожидание. — Тебе же не составит труда научить Настю некоторым своим рецептам?
Я провожу пальцами по гладкому краю своей тарелки. Поднимаю взгляд на него. Над столом повисает нехорошая тишина.
— Вы же сегодня пришли не рецепты у меня выведывать, верно? — мой голос звучит тише, чем я хотела.
Арсений тут же мрачнеет. Его лицо становится закрытым, деловым. Он откладывает ложку, она с глухим стуком касается тарелки.
Тянется к стакану с компотом. Медленно кивает перед тем, как сделать глоток.
А после он вытирает губы салфеткой, аккуратно, тщательно.
Я терпеливо жду. Сердце начинает биться тяжёлыми, неровными ударами.
