Порочный принц (ЛП) - Сен-Жермен Лили

Я поднимаю глаза и, снова взглянув на него, вижу, как он кладет нож на пол у своих ног. Мой похититель подходит ко мне, приседает передо мной и, положив свои затянутые в перчатки руки мне на колени, раздвигает их шире.

«Вот как я умру».

Я кричу в кляп.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЭЙВЕРИ

Настоящее время

В кабинете моего отца сидит Джошуа Грейсон и обсуждает деловую сделку так, будто сегодня обычный день.

Но сегодня не обычный день. А тот самый день. И все ведут себя так, будто это не так.

Всего несколько мгновений назад я видела, как Джошуа выходит из частного лифта корпорации Капулетти, предназначенного только для членов семьи. Наверное, это должно было стать для меня первым предупреждением о том, что дело пахнет керосином. Проходя мимо меня по коридору, он по-хозяйски мне подмигнул и, небрежно расстегнув пиджак, осмотрел кабинет моего отца. Видимо, размышляя о том, как украсит его, когда на двери появится его имя.

Черта с два. Когда папа уйдет на пенсию, это будет мой кабинет. Я бы с удовольствием изучала что-нибудь, связанное с искусством, проявляла бы свой творческий потенциал, но нельзя управлять компанией стоимостью в миллиард долларов, имея степень по истории искусств. Я с отличием окончила Стэнфордский университет по специальности "политология" не потому, что интересовалась политикой, а потому, что этот предмет наилучшим образом подходил для наследницы Капулетти. Я училась в два раза усерднее остальных, была лучшей выпускницей на курсе и все свободное время, летом и по выходным работала на своего отца, в то время как мои сверстники бухали, валяли дурака и вообще развлекались.

И окончив университет, я каждое утро прихожу сюда первой и ухожу последней, не считая моего отца.

Не говоря уже о том, что этот угловой кабинет вроде как мой по праву рождения. Я не собираюсь отказываться от лучшего вида из окна, особенно из-за Джошуа Грейсона.

На самом деле он вполне себе ничего, и в этом часть беды. Джошуа старше меня, только что отпраздновал свое сорокалетие, но это не проблема. Привлекательный какой-то елейной красотой, с идеальной белозубой улыбкой и ухмылкой представителя Лиги Плюща, Джошуа Грейсон — именно тот мужчина, которого я бы выбрала для управления компанией, но не для того, чтобы кувыркаться с ним в постели. Может, дело в том, что он смотрит на меня так, словно я ребенок, и это еще больше усугубляется тем, что он знает меня всю мою жизнь. Я уже совсем взрослая, но знаю, что, разговаривая со мной, он все еще видит застенчивую девочку-подростка, привыкшую прятаться за спину своей старшей, более уверенной в себе сестры.

— Эйвери, — кивает он, вставая при моем появлении. — С Днем рождения. Рад видеть тебя накануне важного события.

— Спасибо, — киваю я в знак приветствия, чувствуя, как к горлу подступает желчь.

— Погода идеально подходит для вечеринки на крыше, — добавляет он, пытаясь поддержать разговор.

Когда он улыбается, у него на правой щеке появляется глубокая ямочка. Мне хочется ткнуть в нее своим наманикюренным ногтем и стереть с его лица улыбку. У него тот самый низкий голос, от которого у меня рокочет в груди, но не могу сказать, что мне нравится его слушать.

— Прекрасно, — соглашаюсь я.

Я очень стараюсь быть любезной, но это уже утомляет. Я не хочу разговаривать с этим чуваком. Не хочу здесь находиться. Сегодня мой двадцать пятый день рождения, и мне хочется потягивать коктейли с каким-нибудь полуголым барменом, а не вести светскую беседу о гребаной погоде с мужиком, за которого мой отец хочет выдать меня замуж.

— Что ж, я вынужден вас оставить. Увидимся вечером.

— Пока, — говорю я чуть громче и слащавее, чем следовало бы.

Джош умный. Он в курсе, что я его терпеть не могу. Но это не помешало ему надеть мне на палец кольцо и вложить в свой портфель солидный процент акций Капулетти.

Я смотрю, как он застегивает пиджак, встает и выходит из кабинета, стараясь при этом задеть меня локтем. У него большие, но изящные руки, идеально подходящие для игры на пианино. Интересно, каков Джош в постели: трахая меня, он обхватил бы этой рукой мое горло, или зажал бы мне ею рот, чтобы заглушить стон? И хотя при мысли о том, что я трахаюсь с парнем, только что закончившим деловую встречу с моим отцом, к щекам приливает кровь, у меня холодеет внутри.

Обреченность. Утрата.

Это состояние чем-то напоминает гибель. Днем, когда нужно, кивать головой и улыбаться, я могу быть благонравной и уравновешенной, но под покровом темноты ко мне приходят мучительные кошмары, эти маленькие голодные вампиры, которые высасывают из меня все мои силы и храбрость. Я резко вскакиваю глубокой ночью, когда единственный источник света — это горящие на моем прикроватном столике красные цифры, показывающие, сколько еще часов до того, как снова станет светло, — самое темное время суток, когда единственное, о чем я могу думать, это как предотвратить катастрофу, которая вот-вот постигнет мою судьбу.

Я жду, пока дверь захлопнется, а затем поворачиваюсь к отцу и выдыхаю.

— Господи, мать твою, Иисусе, можешь дать мне знать, когда в следующий раз мой преследователь устроит мне засаду?

— Эйвери! — резко говорит мой отец.

Он отворачивается от окна и обращается ко мне, у него в руках уже стакан с виски.

— С Днем рождения, дорогая доченька, — говорю я глупым голосом, изображая его. — Спасибо тебе, папочка! Я так рада, что в мой День рождения меня выставят напоказ всему Сан-Франциско, как заказанную по почте невесту! Как мило, что ты об этом помнишь.

Я плюхаюсь в кресло напротив большого папиного стола из красного дерева, того самого, который я заменю на гладкий из стекла и металла, когда настанет мое время переехать в этот кабинет и спровадить папу на покой в какую-нибудь далекую экзотическую страну. Из-за всей этой его старомодной мебели помещение кажется душным и тесным, и это при том, что его кабинет занимает половину верхнего этажа «Капулетти Корпорейшн».

— Что он вообще здесь делал?

Отец опускает глаза. Меня охватывает паника.

— Папа?

Я в недоумении вскидываю голову, когда он лезет в карман и, достав красную коробочку от Cartier, кладет ее на стол, будто бомбу.

Я хватаю ее, молясь только что обруганному мною Господу, чтобы там было ожерелье или серьги, да все, что угодно, только не…

Обручальное кольцо. Торчащий из коробочки бриллиант до неприличия огромен. Огранка «Принцесса», по меньшей мере в пять каратов, таким при желании можно запросто выбить кому-нибудь глаз.

— Что ты сделал? — бормочу я, не отрывая взгляда от бриллианта.

— Эйвери...

— Что ты СДЕЛАЛ?! — кричу я и, захлопнув коробку, швыряю ее в окно.

Стекло толстое, пуленепробиваемое, и никак не реагирует на мой ничтожный бросок.

— Говори потише, — шипит отец. — Ради бога, Эйвери, возьми себя в руки. Не смей все портить.

— Мы же договорились еще на один год.

— Все меняется.

— Папа, — решительно говорю я. — А как же Уилл?

— Это не значит, что ты не можешь встречаться с Уиллом, — небрежно говорит он. — Ты можешь любить одного мужчину и быть замужем за другим. Это деловая сделка, Эйвери. У тебя и твоих детей все равно будет все, чего пожелает сердце.

Я сдерживаю рыдание.

— Я не хочу иметь детей от Джошуа Грейсона, — резко заявляю я. — Дети должны рождаться по любви, а не в результате обязательств.

— Вы с сестрой родились в результате обязательств, — говорит он. — И мы с твоей матерью все равно вас любили.

— А как насчет моего брата? — спрашиваю я. — Он тоже родился в результате обязательств? Или ты, наконец, полюбил маму после пятнадцати лет совместной жизни?

Я вспоминаю младшего брата, уютно лежащего на сгибе маминой руки, когда семья проходила мимо ее открытого гроба. Как я потянулась, чтобы коснуться щеки ребенка, хотя по дороге в похоронное бюро мне запретили это делать. Каким он был холодным, мертворожденный сын Огастаса Капулетти, долгожданный наследник мужского пола, умерший в ту бесконечную ночь при родах и забравший с собой мою мать.