Только мы вдвоем (ЛП) - Торрес Тейлор

Мицу то, Мицу сё. Знаешь, кто изменит твою жизнь? Мицу. Бла-бла-Мицу-бла.

Мы плавно останавливаемся перед моим домом без лифта, и я вглядываюсь в темноту, рассматривая свое захудалое жилое здание. Что-то тяжелое оседает у меня в животе. Я не хочу быть одна, но и не хочу посвящать Талли во все свои чувства. Это самая паршивая уловка-22, с которой я когда-либо сталкивалась. Я наклоняюсь над консолью, чтобы чмокнуть её в щеку.

— Ты мое спасение. Клянусь, это в последний раз.

— Знаешь, мне кажется, ты сама в это веришь.

Я машу ей на прощание средним пальцем, и она смеется, когда я захлопываю дверь.

Я начинаю свой подъем наверх, и к третьему этажу уже ползу на четвереньках, пытаясь дотащить свою задницу до конца пути. Нью-Йорк не для слабонервных.

Когда я захожу на кухню, Чеддер неподвижно сидит на раковине и смотрит на меня как маньяк с топором. Если бы только коты могли быть маньяками с топорами. Не сомневаюсь, что могли бы.

— Привет, здоровяк, — ласково напеваю я. — Наслаждался одиночеством, пока меня не было?

Толстый полосатый кот фыркает на меня и ускользает прочь. Очевидно, я вернулась слишком рано.

Я достаю из морозилки мини-бутылку водки и направляюсь прямиком в свою комнату, по пути сбрасывая с себя предметы одежды. Достаточно всего нескольких глотков, чтобы мой разум затуманился именно так, как мне нравится. Так, как мне нужно.

И когда я, наконец, вижу изнанку своих век, я благодарна за то, что темнота не превращается в воспоминания, которые я отчаянно пытаюсь сдерживать.

Вибрация от урчания Чеддера разносится по всему моему черепу, и я протестующе стону. У него есть мерзкая привычка будить меня, чуть ли не удушая, чтобы я его покормила, — очевидно, он пропустил новость о том, что девять жизней есть только у одного из нас. Я вытягиваю руку в поисках его пухлой лапы, но он уворачивается от моего выпада и убегает из комнаты. Мои глаза жмурятся от солнечного света, и я снова ругаю себя за то, что предпочла кружевные шторы плотным шторам блэкаут. В памяти вспыхивают обрывки прошлой ночи: ослепительная улыбка, изгиб носа, моя юбка, задравшаяся на талии, и мужчина по имени… по имени… да неважно. Мужчина. Я даю себе молчаливое обещание завязывать с алкоголем, и у меня вырывается смешок.

Ну да, конечно.

Я убираю непослушные волосы, прилипшие к потному лбу, откидываю одеяло, выползаю из постели и направляюсь в ванную. Я поворачиваю скрипучий вентиль до упора вправо, молясь, чтобы этим утром у меня было хотя бы десять минут обжигающе горячей воды. Здание древнее, и душ после девяти утра обычно означает, что ты смиряешься со своей участью мыться ледяной водой.

Я подставляю пальцы под струи душа, чтобы проверить температуру, и вода начинает теплеть.

— Давай, давай, давай. Ты сможешь, — приговариваю я, подбадривая душ.

Пар заполняет крошечную ванную, и пока зеркало запотевает, я стягиваю с волос резинку, отчего непослушные кудри топорщатся в разные стороны. Я вздыхаю. Придется мыть голову.

Не проходит и минуты стояния под бьющими струями воды, как негативные мысли пытаются поглотить меня.

Что вообще такого в душе, что заставляет нас погружаться в депрессивную спираль? Почему мой мозг решает, что прямо сейчас — в тот момент, когда я насквозь мокрая, голая и уязвимая — самое лучшее время ворошить прошлое?

Я намыливаюсь гелем для душа и тру кожу до красноты, представляя, что если потереть посильнее, то меня смоет в канализацию вместе с мыльной пеной. Я рассеянно провожу пальцем по двухдюймовому шраму на правой ладони и закрываю глаза — верный признак моего беспокойства. И ведь я не должна чувствовать это беспокойство. Я здоровая двадцатипятилетняя девушка с крышей над головой и блестящей карьерой в руках. Но вот в чем штука с беспокойством. Оно может жить в теле годами без какого-либо срока годности, укореняясь в самой сути твоего существа. Я не просто чувствую беспокойство. Я и есть беспокойство.

Мне не нужно смотреть на ладонь, чтобы знать, что двухдюймовый шрам там сохраняет свой розоватый оттенок, хотя он у меня с тринадцати лет. Это единственное физическое напоминание о лучшем друге моего детства. Свидетельство той ночи, когда мы узнали, что такое «кровная клятва». Теперь все, что у меня осталось, — это поврежденная кожа и болезненные воспоминания.

Вода в душе становится ледяной, сигнализируя о том, что мой праздник жалости к себе затянулся. Завернувшись в свой любимый махровый халат, я шлепаю на кухню. Хвост Чеддера обвивается вокруг моей влажной лодыжки, и это самое милое проявление чувств с его стороны за всю неделю. Если единственная жалость, которую я могу получить, исходит от моего кота, я согласна и на это.

Я начинаю варить кофе, когда мой телефон жужжит в унисон со стуком в входную дверь. Я быстро хватаю телефон со стойки, гадая, кто мог позвонить так рано в субботу.

Неизвестный номер.

Я нажимаю «Отклонить». В последний раз, когда я ответила на неизвестный номер, это были коллекторы по моему студенческому кредиту, а если бы мне захотелось поплакать с самого утра, мне достаточно было бы просто задуматься о том, что я, скорее всего, никогда не расплачусь с долгами и никогда не обзаведусь собственным домом, так что да. Нет, спасибо.

Непрекращающийся грохот продолжается, и мне не нужно гадать, кто это, потому что я наизусть выучила стук моего арендодателя, а это дерьмо на него не похоже. Раскалывающая череп мигрень в самом разгаре, но я бегу открывать, зная, что она продолжит пытаться выломать мою дверь, пока я не открою.

— Я слышу! — кричу я, распахивая её.

Талли стоит, уперев руки в бока, и я буквально физически ощущаю её скучающий взгляд, пробивающийся сквозь черные очки, скрывающие её сердцевидное лицо. Я думала, что это я сегодня утром выгляжу плохо, но Талли выглядит так, будто только что вернулась из седьмого круга ада. И у неё даже нет похмелья, просто так для неё выглядит утро.

— Мне нужен кофе, — ворчит она, протискиваясь мимо меня на кухню.

Большинство выходных, когда Джереми уходит в спортзал, Талли тащится ко мне, чтобы побаловать себя едой, которую Джереми внес в список «запрещенки». Что меня бесит, потому что если что-то и должно быть в этом списке, так это мужчины в целом, а не еда. И оправданием отсутствия Талли всегда служит то, что она помогает мне, потому что у меня «эти дни». Каждые выходные.

Джереми — далеко не самый сообразительный мужчина из всех, кого мы знаем.

Я наполняю большую кружку до краев и добавляю немного ванильных сливок, которые держу под рукой специально для неё. Она мимоходом обнимает меня одной рукой, а затем выхватывает кружку из моих рук, отчего немного горячей жидкости выплескивается ей на футболку. Она даже не вздрагивает. Все серьезнее, чем я думала.

— Когда я проснулась сегодня утром, Джереми попытался заставить меня выпить огромный стакан зеленого дерьма. Он утверждал, что это банан, шпинат и авокадо, но он лгал, Мар. Это было зеленое дерьмо. Я не шучу, у меня вся жизнь перед глазами пронеслась. Я чуть не сорвалась, как те убийцы из документалок про реальные преступления… ты что, смеешься надо мной?

Я не могу сдержать бурю хохота, зарождающуюся у меня в глубине живота. Мой телефон снова вибрирует, и когда я бросаю на него взгляд, это тот же самый неизвестный номер.

Господи, они сегодня действительно пытаются отработать свои деньги.

Я поворачиваюсь к Талли:

— Прости, я не хочу злорадствовать над твоими страданиями, но почему ты опять с этим парнем?

— Потому что, — она надувает губы. — У него такой пресс, что его хочется облизать, и он разрешает мне облизывать этот пресс в любое время, когда я захочу.

Я качаю головой.

— Ты слабая, слабая дуреха. Пошли, посмотрим какое-нибудь трэш-ТВ, — говорю я, выходя из кухни.

Я плюхаюсь на диван, но Талли остается стоять как вкопанная, глуша свой кофе, словно двадцатиоднолетняя на весенних каникулах.