Ковбой без обязательств (ЛП) - Рене Холли

Я выдохнул, стер пот со лба и размял плечи. Потом снова ударил и столб чуть подался. Наконец он сдался и ушел достаточно глубоко, чтобы можно было перейти к следующему. Я сжал и разжал пальцы, позволяя боли заякорить меня. Только это и имело смысл.

С заборами все просто. Чистая арифметика.

Остальное — нет. Счет за корм нужно оплатить к пятнице, дизель опять подорожал, и надо звонить ветеринару, пусть приедет и посмотрит одну из наших лошадей. Запись отца к кардиологу нависала над маминым календарем, как грозовая туча, и мы все делали вид, что не боимся того, что могут найти на этот раз. А Руби… черт, у Руби скоро начинаются занятия танцами.

Прошлой ночью Руби почти заснула, прежде чем прошептала:

— А Блэр может пойти со мной на танцы?

Не требуя, просто надеясь, той хрупкой надеждой, от которой хочется пообещать весь мир и разорвать себя изнутри, когда не можешь этого сделать.

Мать Руби ушла, когда ей было три года, оставив моей дочери настороженность во взгляде — такую, какой не должно быть ни у одного ребенка. И все же к Блэр она прижалась без раздумий. Я хотел ненавидеть Блэр за это — за то, что она уже вырезала себя в жизни Руби, словно ей там и место, прекрасно понимая, что неизбежно причинит боль, когда уйдет.

А потом я вспоминал ее на кухне моей матери: напряженные плечи, взгляд, преследуемый чем-то безымянным. И злость таяла, превращаясь во что-то хуже. В отчаянное желание защитить и ее тоже. В ее глазах было столько боли — она моргала, и маска возвращалась на место, легкие улыбки, пока она садилась рядом с Руби за ужином. Преображение было таким безупречным, что у меня дрожали руки, наполовину от бессилия, что она так умело прячется, наполовину от желания протянуть руку через стол и коснуться ее лица, проверить, почувствую ли я шов, где исчезает настоящая Блэр.

Воспоминания о ней преследовали меня, подстерегали у каждого столба, у каждой поилки, на каждом клочке земли, где я когда-то гонялся за ней по этим полям. На этом ранчо не было ни одного акра, который не помнил бы ее имени.

Я не мог от нее отделаться. Ни в голове, ни в тонком пространстве под ребрами, где вся злость, что я когда-либо носил в себе, менялась на нечто более отчаянное.

Я хотел оттащить Руби подальше от надежды. Я мог пережить еще один удар, если понадобится. Я уже переживал это раньше, но не был уверен, что моя девочка сможет.

Следующий столб пошел легче. Ладони уже онемели, а мысли наконец скользнули в ту прохладную пустоту, которую дает тяжелый труд. Я наслаждался ощущением контроля, надежностью дерева и проволоки.

Назначение забора не перепутаешь.

Держать свое внутри. Держать чужое снаружи.

Я умел строить заборы и умел запирать их наглухо. Я держал Руби в безопасности за проволокой, пока сам принимал на себя колючки. Все работало, пока Блэр не вернулась в город. Она всегда находила щели в моей бдительности, проскальзывала сквозь них прежде, чем я успевал это понять.

Когда мы были детьми, мир казался простым. Была эта земля, моя семья, Блэр и будущее — такое яркое, что я мог закрыть глаза и увидеть каждую чертову деталь. Мы ехали по проселкам с открытыми окнами, моя рука лежала на ее голом бедре. Она клала голову мне на плечо и говорила, что никогда не хотела быть нигде больше.

Я верил ей, потому что хотел этого и сам.

Я хотел этого сильнее всего на свете, но это было до того, как все усложнилось. До того, как земля начала ускользать у меня из рук, до того, как тело отца ослабло, до того, как я понял, что одной любви недостаточно, чтобы удержать ее здесь.

Я снова ударил по столбу, ставя второй на место, потом опустил кол на землю и вытер лицо краем футболки. Перешел к проволоке, натянул ее и закрутил пассатижами. Шип впился мне в запястье, я работал неосторожно, но я принял эту боль с благодарностью. Я принимал все, что удерживало меня в настоящем и не давало задерживаться на том, что могло бы быть.

Но мой разум был злобной скотиной, и ему было плевать, что я не хочу о ней думать. Я не мог остановить это, что бы ни делал. Я все еще видел себя семнадцатилетним, возящимся с таким же куском проволоки, только тогда Блэр сидела на капоте моего грузовика в обрезанных шортах. Она вытягивала ноги вперед, и ее смех кружил вокруг меня. Она дразнила меня за каждое ругательство, за каждое дурное настроение, а когда я наконец срывался и говорил ей подойти и доказать, что она справится лучше, чем я, — она именно это и делала.

Но забор так и не чинился, потому что я хватал ее за талию прежде, чем она успевала что-то сделать, и целовал до потери рассудка.

Мы провели так тысячу дней и тысячу ночей под одними и теми же звездами — ее кожа прижата к моей, ее кудри запутаны в моих пальцах, и мы оба клялись никогда не позволить миру разлучить нас.

Но обещания — всего лишь слова, а слова рассыпались, когда появился ее отец с предложением жизни, которую я никогда не смог бы ей дать, и с угрозами отнять все.

Я закрыл глаза и снова оказался тем летом, когда мир Блэр и мой перевернулся наизнанку.

Ее мать лежала в земле всего несколько недель, когда отец позвонил и потребовал, чтобы Блэр переехала к нему. Он не хотел Блэр так, как должен хотеть отец дочь. Почти всю ее жизнь он был где-то в стороне и начал звонить лишь тогда, когда стартовала его кампания в сенат. Сначала раз в две недели, потом каждое воскресенье. Он всегда спрашивал, какие у Блэр планы после выпуска, всегда уговаривал ее переехать к нему, поступить учиться.

И каждый раз, отказывая ему, она смотрела на меня.

Ему было на нее наплевать. По-настоящему — нет. Его волновало, как она смотрится рядом с ним. Его волновали статьи в газетах, пачкающие образ безупречного семьянина. Он хотел Блэр, потому что она принадлежала ему, а в тесном, холодном мире политики семья — всего лишь собственность, рычаг давления, витрина.

Блэр верила, что если будет продолжать говорить «нет», если будет держаться за меня и за это место, он отступит от судебной борьбы за опеку с Джун и снова исчезнет, как исчезал всегда.

Но тем летом он приехал лично — дорогие костюмы, выверенные улыбки — и сразу дал понять, чего хочет. Она поедет в колледж. И поедет с ним. А когда и этого оказалось мало, начались угрозы.

Тогда я понял, насколько мало у меня власти в этом мире. Отец уже тогда мотался по врачам, хотя мы еще не осознавали, насколько все серьезно, и каждый день на ранчо ощущался как ожидание следующего удара. Я едва держался, едва справлялся с тем давлением, которое семья на меня возлагала, и тут отец Блэр появился на моей земле с документами в руке и самодовольной улыбкой.

Я никогда не забуду, как он выглядел, прислонившись к моему забору и постукивая сложенными бумагами по дереву.

— Знаешь, Кольт, — протянул он. — Было бы жаль, если бы со всем этим что-нибудь случилось.

Он повернул голову, глядя на горизонт, на землю, за которую мой отец едва не угробил себя.

— Неважно, что ты скажешь. — Тогда я был так уверен. Так глуп. — Блэр никогда не поедет с тобой. Уиллоу Гроув — ее дом. Я — ее дом. Ей почти восемнадцать. Это ее выбор.

Он снова постучал бумагами, а потом протянул их мне. Руки у меня дрожали, когда я их взял.

— Один иск, одна попытка оспорить завещание Мэй и все застрянет в судах. Дом Джун, дом твоих родителей, земля, которую Блэр должна унаследовать.

Я уставился на документ на собственность Джун и залог, где подписи моих родителей стояли прямо под подписью Джун. Дата — вскоре после того, как мать Блэр заболела, незадолго до начала лечения.

Кровь отхлынула от лица, когда все сложилось. Мои родители стали созаемщиками — вероятно, чтобы поддержать Джун и Мэй в самый тяжелый период рака. Передо мной выстроилась вся картина: сдавленный голос отца и участок на западе, который они продали, хотя клялись, что никогда этого не сделают.

Мать Блэр и моя были подругами всю жизнь, и мои родители делали для нее все, что могли, до самого конца. Но этого оказалось недостаточно.