— Так что стало известно? — боязливо спрашиваю, доставая продукты для блинов. Та-а-ак, кефир, мука, яйца. Выставляю всё перед собой и выуживаю из посудомоечной машины всю необходимую посуду. Если бы не она, с моими двумя детьми у меня была бы целая гора в раковине.
— Забыла соду, — вдруг произносит Нестеров, подойдя к столешнице и дотронувшись пальцами до пачки муки.
Сказать, что я офигела? Мягко, Марина, мягко.
Стою, застыв на месте. И наблюдаю за тем, как мужчина открывает упаковку с бесящим шуршащим звуком, от которого мурашки бегут по всему телу, и берёт ложку. Аккуратно достаёт муку и сыплет в тарелку.
Я помню, что он готовит себе сам, но не думала, что он начнёт помогать мне.
А вдруг я всё ещё сплю?
Прикусываю себя легонько за кончик языка. Ай, да нет!
— Соду, Марин, — произносит ещё раз. — И сахар.
— Да-да, — очнувшись, мотаю головой и достаю недостающие ингредиенты.
— Врача, участвовавшего в процедуре, нашли, — вдруг произносит в полнейшей тишине.
— Правда? — вытягиваюсь и смотрю на него с надеждой.
— Да. И он готов дать показания против Романова.
— Это же здорово! — чуть не подпрыгиваю от радости, как маленький ребёнок.
Хана тебе, муженёк!
— Да, — летит непривычно сухо от него. Нет, он тот ещё сухарь и грубиян, но я ожидала от него более позитивной реакции.
— Только… — тут же теряю весь энтузиазм, поняв, что с ним не так. Проблемы ещё не закончились. — У меня нет доказательства его измены. Тогда, в кабинете, это было последнее, о чём я думала. А сейчас он будет осторожен, чтобы встречаться со своей любовницей.
Кивает.
— В этом тебе поможет Демьян. Мы с ним уже переговорили.
Уже?!
— Но это же незаконно, — шепчу ему, прекрасно зная, что умеет делать Ярцев. Муж Славы владелец IT-компании. И там явно найдётся умелец, который взломает что угодно и где угодно.
— Если ты не будешь кричать это на каждом углу, — отвечает мне в таком же тоне, полушёпотом, увлечённо продолжая накладывать в глубокую миску все ингредиенты для блинов, — то никто не узнает.
— Тогда… Здорово, — выдыхаю, вновь чувствуя невообразимое облегчение. Не знаю, что я буду делать со всем тем, что мне достанется, но как-нибудь придумаю! Всё продам! — А больше… Ничего он не сказал?
Беру яйца и мою их с мылом под водой. Редко это делаю, но Нестеров тут… Может, он с нами ещё и позавтракает, раз видит, как всё готовится?
Не знаю, привычка это или так сложилось, но в перчатках он готовит максимально аккуратно, только держась за ложку и никак не соприкасаясь с продуктами.
Кефир наливает на глаз и пододвигает чашу мне.
— С тебя яйца.
Киваю, быстро выливаю их в миску и взбиваю всё венчиком.
— Что именно вы хотите узнать? — вдруг переходит на «вы». Подозрительно. — Про донора?
Останавливаюсь, сглотнув вязкую слюну.
Он видит меня насквозь. Но я сама сомневаюсь.
— Не знаю. Возможно, про него.
— Вам это важно? — опять спрашивает. И вновь его тон меняется. Наконец в нём слышится истинный интерес, а не холодный расчёт.
— Я… — на секунду запинаюсь. И поднимаю решительно голову. — Я хотела бы узнать, кто их биологический отец.
— Зачем? — упирается ладонями в столешницу, не отводя от меня любопытного и в то же время стального взгляда. — Для чего?
— Чтобы они увиделись и познакомились, — отвечаю растерянно. Не ожидала от него такой реакции. Она слишком ему не идёт… — Стали друзьями, возможно. Если это ему вообще нужно будет. Не обязательно становиться образцовым папашей. Просто… Не знаю, как объяснить. Я бы хотела знать, если где-то находится ребёнок из моей плоти и крови. Вдруг и биоматериал этого человека взяли по ошибке?
— По ошибке, — звучит насмешливо. Что я сказала смешного?
— Да. Так ведь бывает? Я знаю много подобных историй.
— Бывает, — кидает сухо. — Работайте бодрее, Марина. Дети тесто есть не будут.
Усерднее работаю венчиком под его давлением.
— Так что? Вам известно, кто донор?
Нестеров смотрит на меня странно. Очень странно.
Это же не потому, что у меня грудь чуть-чуть видна?
Невольно смотрю вниз, как бы на миску с тестом.
Да нет! Всё наглухо закрыто!
Тогда чего это он?
— Я… — вдруг раздаётся в кромешной тишине.
Глава 24
Савва
— Я… — еле выговариваю, чуть не сломав собственный язык. Нет, я не смогу ей рассказать. — Не узнавал. Это никак не касается дела. Нужно было предупредить заранее. Тогда бы я взял нужную для тебя информацию.
Когда ехал сюда, я не собирался ничего ей говорить. Пока что.
Сам ещё не переварил, что двое детей, шумящих в ванной, могут быть моими. Нет, как утверждает Аршавин, сомнений нет. Мои.
А я до сих пор не верю.
Считаю шуткой, которую собираюсь проверить.
За этим я здесь. Не для того, чтобы делиться новостями с Мариной. Для начала нужно всё разузнать. Поверить. Принять.
Мозги не на месте, как и сердце.
Разве такое возможно? Я не верю в чёртовы происки судьбы или Бога. Но только они могли свести нас спустя столько лет.
— Жалко, — понуро опустив голову, Марина ставит чашу на стол и вздыхает. — Ну, нет так нет.
Делает вид, что смирилась. Но нет. Ей важно это знать. Видно невооружённым глазом.
И нет, я не волнуюсь, что, сказав правду, начну видеть эту взбалмошную девицу чаще. Кажется, за это время я уже привык.
Огромный страх кроется в другом.
Есть две причины, из-за которых я, как трус, сейчас умалчиваю об услышанном.
Первая — я боюсь кого-то пускать в свою жизнь. А мне придётся. Потому что после того, что я узнал о них — не смогу их оставить.
А это время. Мне нужно проклятое время.
А если оставлю их… Да не смогу! Даже представить сложно. Как я, замяв эту тему, спокойно еду домой, пью чай и соглашаюсь со своим решением, говоря, что сделал правильно.
Ни-ког-да.
С этим придётся смириться, как тяжело бы это ни было.
Это — не основная проблема. Хуже та, вторая.
Где я не захочу касаться собственных детей. Избегая их и не давая себя обнять.
Да, в прошлый раз, в туалете, я не ощущал страха или ненависти, когда держал их на руках. Но мысли были о другом. Как можно было оставить детей одних?
Мозг на том моменте отключился. Всего на минуту. Подарил мне мгновение тишины от фобий. А здесь? Как можно забыть о том, что четыре года назад я стал отцом? И сейчас должен обнять своих детей?
Должен.
Но когда они залетают на кухню, показывая маме чистые зубки и мокрые ладошки, застываю на месте. Теряюсь. Борюсь с собой.
Всматриваюсь в блондинистые кучерявые макушки. И две пары голубых глаз, что при виде меня теряются.
Малыши застывают, коротко здороваются и скромненько произносят:
— Стасте.
Не «татуйте», как в прошлый раз.
Принцесса прячется за братом, но внимательно вглядывается в меня.
Хах, забавно. Дети боятся меня, а я боюсь их. Взаимно, мать его.
— Всё сделали? Умылись? Лапки помыли? — спрашивает у них Марина. Болванчики кивают, но не сводят с меня взгляда. Тут же глаза малышей округляются, и они улыбаются, узнав меня.
— Саа, — вспоминает Виктор и, сделав уверенный шажочек вперёд, протягивает мне ладошку для приветствия.
И всё. Земля уходит из-под ног.
Я в перчатках. Закрывал дверь, нажимал на кнопку звонка. И сейчас этими перчатками я должен дотронуться до сына? Испачкать чистые ручки, которыми потом он полезет в рот, кушая блины?
Опять я думаю о своём. О себе.
Нет, думал бы о себе, без колебаний пожал бы руки. На мне ведь перчатки. Мне всё равно.
Но ни хрена.
Не хочу его испачкать.
Сними эти проклятые перчатки, Нестеров, и поздоровайся! Помоешь потом руки! И всё!
Млять, легко сказать. Я не думаю о своих голых руках только в одном моменте — когда я в ярости. Что и произошло на свадьбе.
Ох, чёрт.
Если хочешь быть счастливым, Савва, придётся переступить через себя, встать на собственное горло.
